Хорошо быть знаменитым врачом. Взяток Ольга не брала, но вот помощью своих клиенток пользовалась. Вот и на этот раз она позвонила Веденеевой Светлане Павловне, большому человеку из административных кругов Ленинграда. Ольга все никак не могла привыкнуть к новому, точнее старому, названию их города.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Светлана Павловна пожаловалась на современные реалии, на то, как трудно теперь стало работать, когда рухнула вся верхнепартийная верхушка, когда сложили свои полномочия обкомы на местах, но обещала помочь по старым связям. И, правда, вскоре перезвонила, сообщила, что Севастьянов Сергей Агафонович 1918-го года рождения, ветеран войны, жив. И сейчас, по-прежнему, проживает в селе Игол.
И вот уже в среду вечером они в аэропорту с Рассоловым пьют кофе. Он вызвался проводить.
Сегодня особенно отчётливо нарисовалась весна. Теплый полушубок ( в Сибирь все-таки летит) пришлось распахнуть, теплый шарф спрятала в сумку. Вокруг аэропорта шла бойкая торговля, сейчас кругом – рынок.
– Вот все думаю – как спросить? Вы воевали на Западном…дивизия – номер такой-то, полк – такой-то. А Симу Воробьеву Вы помните? Так что ли?
Седовласый Женя Рассолов, заведующий их отделением, давно уговаривал её стать ему верной спутницей жизни. Долгое время он заведовал таким же отделением в Ташкенте, но вот вернулся на родину. С женой разошелся, дети взрослые… Ольга никак не могла представить себя рядом с другим мужчиной после мужа. Тридцать лет прожив с одним, это трудно… Да и возраст.
– Вот и будем друг друга лечить, горчишники, припарки…Чего ты, Оль…, – он шутил.
Но жизнь не шутка, на этот шаг Ольга ещё не решалась. Ей было вполне комфортно и одной.
– Как спросить? А ты не думай об этом. По обстоятельствам…
– Ну, по каким обстоятельствам, Жень. Я даже не знаю о нем ничего. А там, наверное, семья. Прикинь, сто лет прожили вместе, и тут приезжает дамочка и заявляет, что муж в войну не только воевал, но и подругу нашел. И явилась дочь через столько-то лет. Зачем ему это на старости?
– А тебе зачем?
– Да я и сама ещё не знаю, – Ольга махнула рукой.
– Не знаешь, а надо зачем-то… Мы иногда не можем объяснить то, что ведёт нас к судьбоносным поворотам. А оно ведёт. Вот также и у него. Поверь, любому отцу надо знать, что у него есть ребенок. А если не надо, то это и не человек вовсе.
Пересекая меридианы и часовые пояса она летела к отцу, о котором совсем недавно ещё не знала. Летела, как будто назад по времени. Превращаясь в маленькую девочку с обидами, с желанием, чтоб папа был рядом, с вопросами – почему так?
Томск удивил бетонными нагромождениями, белоснежьем и какой-то опустошенностью.
До районного центра Стрежевой, близ которого находилась деревня Игол, нужно было опять лететь. О билете Ольга уже позаботилась, но вылет был только завтра.
Она остановилась в гостинице, позвонила сыну и Рассолову. Сказала Жене, что зря он беспокоился о болотных сапогах, тут ещё совсем зима.
Вечером долго стояла у окна, касаясь пальцами холодного стекла. Смотрела, как над городом плыли густые дымы, розовато подсвеченные снизу огнями улиц, светом домов. Весна тут чувствовалась слабо. Может зря она это придумала? Зачем летит?
А потом Ольга испытала все прелести полета на кукурузнике, на длинных скамьях вдоль стен, с парашютами в углу и пилотами за шторкой.
– Не бойтесь, мы высоко не летаем, – успокаивал пилот и вел свой самолет над занесенными верхушками деревьев. И выглядели они точно также, как ночные облака из иллюминатора лайнера.
– А Вы к кому, – перекрикивая шум мотора спрашивала рядом сидящая женщина средних лет.
– Мне б Севастьянова Сергея Агафоновича найти, в Игол мне надо.
– Так это ж Вам ещё на машине ещё ехать. В администрацию идите сразу, пусть машину дают.
Да кто ж ей даст, – подумала Ольга. Она не корреспондент, не представитель … Она сама по себе. Но пошла туда, куда указала женщина, хотя бы, чтоб спросить, как добраться. Но сотрудник, маленький мужчина в ватнике защитного цвета, вдруг забегал, засуетился и через полчаса она уже ехала на грузовике с весёлым молоденьким совсем водителем.
– А Вы врач, да? Из Ленинграда, да? И чего теперь, это и не Ленинград больше? – в глазах грусть, как будто переименование города касалось его лично.
А Ольга натерпелась страху. Водитель Коля лихачил, воображал перед гостьей, машину заносило, снег бил в лобовое стекло. Ну, и где ты, весна?
С облегчением и ватными ногами Ольга вылезла из кабины грузовика посреди сельской площади. Дорога чуть не ушла из-под ног. Тут даже была автобусная остановка. Ветер гонял окурки, обрывки газет. Однопосадная улица тянулась вдоль тракта. Тихие дымные стволы из труб, расширившихся к небу, вытянулись над деревней.
– Вам туда, кажется… Я уж привозил к этому деду корреспондента. Он у нас ветеран областного значения, можно сказать – живая страничка истории. Разведчиком воевал. Без руки вернулся, – Коля показал на ряд домов.
Ольга удивлялась все больше. Направилась к дому номер восемь. Ее дорога была столь долгой, что ей уже не было так уж страшно заходить в этот дом. Этой дорогой она заслужила хотя бы чаепитие.
Калитка оказалась открытой, она вошла. Но зазвенела цепь, и из конуры вылез огромный лохматый черный пёс. Он не лаял, просто вылез и встал предупредительно: мол, ещё шаг и тогда … Замерла и Ольга.
В доме открылась дверь и на пороге показался невысокий седой старик в меховой безрукавке. Чувствовалось, что он был привычен к морозу, он даже не запахнулся, не поежился.
– Ить, – тихо скомандовал он псу, и тот полез обратно в свое жилище, – Пойдем, – махнул Ольге.
И та, с оглядкой на конуру, прошла в дом. На стене висели веники, травы и сухие грибы, тут пахло сеном. Они зашли в теплый дом.
На столе мелкая стружка, инструменты. В железном зажиме литой белый сучок. Рядом кровать, застеленная синим колючим солдатским одеялом. Оля встала в нерешительности.
– Вы же Сергей Агафонович будете? – она стянула шапку, а он оглянулся и на секунду замер.
– Он самый…, – слегка оцепенел, – А ты раздевайся. Уберу я это сейчас. Чаем согреемся.
Ольга сняла полушубок, шарф. В избе было довольно тепло. Но она все равно подошла к печке, приложила ладони к ее жаркому боку, набиралась тепла. Старик убирал стружки со стола. Делал он это одной рукой довольно ловко, второй у него не было, рукав спрятан в планку рубашки между пуговицами.
Ольга огляделась. Было не понять, есть тут хозяйка или нет. Вязаные салфетки присутствовали, но все равно было как-то по-мужски. Вокруг печки стояла только мужская обувь.
Сергей Агафонович шаркал ногами, ссутулившись, наливал чай в разные большие кружки, приговаривая что-то о варенье, о мёде.
Неужели он её отец? – думала Ольга. И опять этот вопрос – как начать разговор? И самое главное, почему он не спрашивает – кто она и зачем пожаловала? Наверное, решил, что она – очередной корреспондент, приехавший за воспоминаниями.
Ну, и хорошо. И пусть так пока думает. Ведь она, действительно, за воспоминаниями.
– Ну вот, садись. Картоха есть. Наташа вчера привезла. Будешь?
– Нет, спасибо. Чай – самое то, – она обняла ладонями горячую кружку.
И всё-таки есть в чаепитиях в деревне свой смак. Совсем не такой, как в городе. Там она тоже любила свое кресло, но за окном гудела жизнь, звенели трамваи, грохотали двери квартир. А тут…
За окном тихо летел снежок, сугробы были выше забора и такая тишина вокруг… Ольга ушла в созерцание и вдруг услышала.
– Значит, приехала.
Она посмотрела на старика, и вдруг именно сейчас узнала его. Тот же лёгкий прищур глаз, высокий лоб, чуб, правда, совсем седой и сухой. Да, это он, тот, на которого смотрела она всю жизнь, как на погибшего в войну отца. А он живой, и вполне себе героический ветеран.
– Вы знали обо мне?
– И знал, и нет. Как звать-то тебя?
– Оля…
– Оля, значит. Оля …, – он достал папиросу, глядя куда-то вдаль, прикурил, – Я догадывался, но точно не знал. Мама твоя оберегала меня, и себя оберегала.
– От чего? От чего оберегала? Вы знаете, – Ольга запереживала, забыла уже сколько обдумывала она этот разговор, начала совсем не с того, – Вы знаете, я ведь только на днях узнала, что мой отец жив. Вы – живы. Ваше фото висит у меня дома, но я считала Вас погибшим. Мне мама так сказала. Всю жизнь так говорила.
– Всю жизнь? Какую жизнь?
– Ну, всю мою жизнь, я имею в виду. Мама умерла уже давно, я ещё в школе училась.
Отец раскрыл рот, окурок прилип к его губе, он смотрел на Ольгу, на лбу озадаченная складка. Потом спохватился, затушил окурок. Встал и ушел в комнату, а вскоре вышел, держа в руках старый фотоальбом с рыжими страницами.
– Нут-ка, глянь, – он листал. С фотографий смотрели сначала незнакомые лица, а потом мелькнуло знакомое…
– Это тетя Таня, мамина близкая подруга. Она погибла в войну. А кто это с ней? Так это ж Вы.
Молодая тетя Таня с прекрасной улыбкой стояла, прислонившись спиной к стволу березы. Стройная, подтянутая ремнем, в берете. А на ствол опирался рукой лихой сержант, отгораживая её от других, с любовью смотрел на девушку, на свою девушку.
Сергей Агафонович молчал. Ольга ничего не понимала, смотрела на него. А он тяжело присел, натянул очки, лихо увеличившие его глаза. Ещё полистал альбом, а потом повернул к ней большое общее фото, на котором было человек сорок.
– Это, твоя мама? – ткнул пальцем.
Узкое личико терялось в десятках других, но его Ольга узнала бы из тысячи.
– Да, да. Мою маму звали Сима.
Сергей Агафонович достал папиросу, руки его дрожали. Ольга помогла ему зажечь спичку. Она не заваливала его вопросами, хотя сейчас только этого и хотелось. Так хотелось… В голове просто сумбур.
Он затянулся несколько раз, а потом, как будто издеваясь, спокойно сказал.
– Курям не дал сегодня. Пойду дам. Ты тут хозяйничай.
Ольга, потерянно сполоснула под рукомойником чашки и блюдца, вытерла со стола, зачем-то наполнила опять чайник из ведра и поставила его опять кипятить. Она видела в окно, как спокойно ходит хозяин по двору, как управляется одной рукой, как застывает посреди двора в своих думах.
Наверное, ему тоже нужно время, чтоб осознать все это. Но что за путаница? На фото с любовью он смотрит на Татьяну. Это неоспоримый факт. А как же мама?
Она прошла в комнату. На стенах фотографии. Семья. Сергей Агафонович с женой сидят на стульях, а сзади них парень с девушкой. Дети. Девушка чем-то отдаленно похожа на Ольгу. Да, родство точно есть. А вот уже эта девушка с мужем и детьми, фотография посовременнее, а вот и сын – свадебное фото.
У её отца была своя семья всегда. И сейчас, наверное, есть. Зачем она здесь? Но ей нужно было найти ответы на волнующие вопросы. Теперь уже точно нужно.
Старик вернулся, отряхнул снег с валенок.
– Весна…
Весна сейчас волновала Ольгу меньше всего.
– Ты, Оленька, не стесняйся, располагайся вон на диване. Погости уж. Я так рад, что ты приехала. Теперь у меня все на свои места встало, а то … думал все думал….
– Может и мне поясните. А то я что-то…
– Поясню. Конечно, поясню. Главное, чтоб поняла ты. Поняла и простила нас всех. Времена нынче совсем другие. Уже и трудно нас понять, тамошних. Давай-ка вот, приляжь.
Он поставил высокую подушку на диван, Ольга была благодарна, подогнула ноги, провалилась в воздушную вату, и почувствовала себя ничем не хуже, чем дома в своем любимом кресле.
– Мы по правде стремились жить. Нас так учили. И было ещё одно слово – вина. Вину надо было искупать, не щадя себя, вот и искупали, – начал свой рассказ отец.
Его, раненого разведчика, привезли в прифронтовую медсанчасть, когда ещё шло отступление наших. Тогда и спасла его Танюша, выходила, поставила на ноги. Это было ещё в сорок первом. Тогда и зародилась меж ними искра любви. Одно плохо – Сергей был женат, и в глубокой сибирской деревне росла уже у него дочка.
А Татьяна никак не могла вклиниться в семью, плакала о любви своей к женатому. К тому же приняли её как раз в партию. А разве партийные так себя ведут?
Сергей написал тогда письмо жене. Честно признался – полюбил. Просил развода. А Мария, жена, тут в деревне, в слёзы, в истерику. Вот тогда председатель их колхоза, старый моралист, и написал письмо — заявление командованию части. Жёстко написал. Мол, мы тут – все для фронта, бабы наши с детьми голодают, мужей ждут, а вы развели там беспутство. И зачем баб на фронт отправлять, если они там только и знают, что чужих мужиков развращать? В общем, разберитесь, товарищи, по чести, по уму.
И попало это письмо в комиссариат, к особистам. И начались нешуточные разборки. А с кем там разведчик гуляет – наказать, уволить, или ещё чего покруче …
А для Татьяны это было смерти подобно. Она же всю жизнь свою – за идею, за честь, за партию. Под вопросом было все, в том числе и институт. Турнут с фронта, из партии – значит и из института после войны тоже. Аморальное поведение.
Вот тогда и пришла к Сергею Сима. Сама предложила, сказать ему, что она была причиной его письма. Ей особо и терять было нечего, санитарка. Отправят с фронта, да и ладно. Только бы подружку спасти!
А Сергей помчался к Татьяне. Как быть? А она до того потерялась во всей этой ситуации, что и сказать ничего не может. Плачет только.
Красавица Галина одна тогда и была адекватная. Велела ему делать так, как велит Сима. Они уж все меж собой решили. Поэтому официальной подругой Сергея стала Сима Воробьева, за что и была вскоре уволена из армии за поведение недостойное советской женщины. Уехали они вместе с Татьяной, правда не в Ленинград, там тогда тяжело было, в Ярославль уехали.
Сергею объявили выговор.
Молва донесла до него, что его подруга Сима родила от него дочку. Он только улыбался, знал же – невозможно это. С Симой их связывал лишь уговор. Решил, что это просто слухи.
А вскоре, месяца через три, Татьяна вернулась, но с Сергеем виделась лишь раз.
Вот и сказала она ему тогда, что Сима, и правда, родила девочку. С грустью и болью сказала это. Сергей удивился сначала – неужто тоже думает, что у них с её подругой могло что-то быть? А потом понял – другая тут боль.
Предположил, конечно, что Татьяна сама девочку родила и оставила её Симе. Но где доказательства, когда война, когда бои? Когда вскоре отсекло снарядом ему руку, а пока лечился, узнал, что Таня … его Танечка погибла…
А может Сима и правда – родила ребенка от какой-то своей любви? Кто знает…
А Ольга вспоминает недавние события, больницу:
– А-а-ня, а-а-ня, – шепчет уголком рта тетя Галя, но Лиза ее укладывает, успокаивает, приходит медсестра, тете Гале пора ставить капельницу.
«Мама Таня» – именно это пыталась сказать тетя Галя, именно это.
А отец продолжал:
– Вот только, как тебя увидел, так и понял: Танина ты дочка. Она тебя родила. Одно у вас лицо. Только Таня моя моложе была. А мать твоя Сима – святая женщина. Не суди строго. Она подругу спасала. Ведь ей тогда тоже страшно было, и арестовать за это могли, и клеймо на всю жизнь. А потом… Таня погибла, вот и заменила она тебе мать. А обо мне не говорила, так это потому что семью мою берегла, думаю. Говорю же, святая женщина. А ведь родители ее погибли в блокаду?
– Да. Мои бабушка и дедушка, вернее… Не мои. Ну нет, – Ольга махнула рукой, – Так и останутся мои, как иначе… , – все ещё никак не укладывалось в голове, – Так ведь у тети Тани племянница в Нижнем Новгороде живёт. Значит она – моя сестра двоюродная? А Вы, значит, папа мой. И Ваши дети…
– …Твои брат и сестра. Виктор-то далеко. А Наташа в соседнем селе, приезжает пару раз в месяц. Летом чаще. Расстояния тут у нас, сама понимаешь… После похорон Маши, жены, прошло уж четыре года. И сердце уже притерпелось, а Наташа все к себе зовет. Учительницей истории она работает. Историю эту мою знает, рассказал я ей, когда Маши уж не стало. Собралась, было, она тебя искать. Остановил я. Думаю, может привиделось все мне… А вот, сидишь ты. Жизнь такая … пока не ошибёшься, не узнаешь, где и правда.
Они вышли в светлый двор. Старый пёс вылез из конуры, позволил себя погладить.
– Отец, я так рада, что нашла тебя. А поехали ко мне в гости, а? Я одна живу, мужа тоже четыре года как нет.
– А меня звали в Ленинград. Мы ж на подступах воевали. Друг там есть боевой. Коль не шутишь, на День Победы прилечу.
– Будем ждать. А ещё обследование пройдешь. Я организую. Все будем ждать. И сын будет ждать, и сноха, и правнук – Серёжка.
– Серёжка? Вот ведь…, – отец трепал пса здоровой рукой, тихо улыбался.
Как же хорошо сейчас было на душе у Ольги! Рассолов обязательно встретит, будет выспрашивать. А она предложит ему съехаться. Не стоит усложнять жизнь. Ведь жизнь такая – пока не ошибёшься, не узнаешь где и правда.
– Пошли в дом, дочка, замёрзнешь. Тут у нас Сибирь все же.
– Да хорошо тут у вас, пап. Очень хорошо!
На дворе было, и правда, холодно, но по-весеннему солнечно и ясно. Из хвойного леса несло сырой прелью, а на припеках уже выбивалась первая чистая зелень. По деревне подтаяли лужи, и веселые зайчики плясали в окнах домов.
Весна …
***
Друзья, благодарю за прочтение…
И очень рада буду узнать ваше мнение о рассказе.
Пишу для вас, ваш Рассеянный хореограф.