— Что за девчонка у тебя, Люба! – воскликнула соседка, глядя на скачущую Варю из окна. – Она ведь даже когда идёт, то приплясывает. И в кого получилась такая?
— Не знаю, Галь, — пожала плечами женщина, — она ж с малых лет петь и танцевать любит. Помню два года ей было, кода услыхала она, как у Агаповых дед на баяне играет, побежала туда и давай выплясывать. Старый тогда чуть баян-то не выронил.
— Да есть от чего баяны ронять, — кивнула Галина, — ладная девчонка и танцует лихо. Будто учил её кто.
— Да никто и не учил, — ответила Люба, — но как в соседнем квартале класс открыли по балету, моя егоза сразу туда наведалась. Я ж ещё и отпускать не хотела.
— Чего ж не хотела-то?
— Думала с учёбой поспевать не будет с плясками-то своими.
— А она чего?
— Ошибалась я, всё она поспевает.
— Вот и молодец Варвара! Хорошая у тебя дочка, завидую тебе.
Люба больше ничего не стала говорить. Дочь у неё, и правда, умницей росла. Везде успевала Варя Глотова – и дома прибраться, и в балетном классе позаниматься, и с подружками погулять. А про школу и говорить нечего – с похвальным листом после первого класса домой пришла. И второй, думается, тоже с отличием закончит. Так мечталось матери. А еще она мечтала, что дочка вырастет и профессию нужную освоит — на врача выучится, или на учителя. Или в строительный пойдет. А танцульки — это ж не серьезно.
Вот только шустрой Варе и того мало оказалось. Она ж, когда слышала, как Матвей Иванович Агапов на баяне играет, бежала к соседям.
— Куда, неугомонная? – сердилась мать. – И тут ведь слышно! Чего людей смущать?
— А мне, мам, надо поглядеть, как старый Матвей пальцами перебирает, — отвечала дочь, наскоро обуваясь, — это ж чудо такое, когда рукой по кнопкам тычешь, а из баяна музыка появляется! И не смущаю я их вовсе. Дед даже радуется, когда я к нему прибегаю.
Однажды Матвей подошёл к Любе и заговорил с ней о Варе. Дескать, надо бы девчонке музыкой заниматься. Есть ведь классы специальные, где ребятишек на разных инструментах играть учат.
— Да какие уж ей классы! – с досадой махнула рукой мать. – Девчонке балета хватает.
— Да, видать, не хватает, — вздохнул Матвей, — Варя, говорит, просила у тебя разрешения музыкой заниматься, а ты не дозволила. Девчонка у тебя больно одарённая. Я бы и сам позанимался с ней, да учёности не хватает, и инструмент старый. Клавиши западают, сипит – надо бы ей свой баян справить.
— Уж тогда не баян, дед, а аккордеон! – раздался звонкий голос Варьки, и конопатый нос показался из-за угла. – Мне, Матвей Иванович, баян твой очень нравится, но охота на аккордеоне учиться.
— Я тебе дам сейчас и баян, и аккордеон в придачу! – возмутилась Люба и замахнулась на дочку полотенцем. – Ты посмотри на неё, какая стала, ещё и старших подслушивает!
Девчонка проворно увернулась от полотенца, а дед Матвей усмехнулся. Ну, аккордеон, так аккордеон. Он сам в своё время хотел на нём играть. Но дядька из города привёз баян, его и пришлось осваивать.
Люба не желала слушать о том, чтобы купить дочери инструмент, считая это ненужной тратой. И уж тем более, не хотела, чтобы Варя пошла в музыкальный класс. К приходу мужа женщина и вовсе забыла о своём разговоре со старым Матвеем.
Но, как оказалось, хитрый старик сам заговорил с Борисом, отцом Вари. Перехватив, когда тот шёл с работы, Матвей настоятельно просил не зарывать талант дочери в землю. Потому супруг и огорошил Любу, едва придя домой.
— Любонька, в будущем месяце пояса потуже затянуть придётся, — объявил он, — аккордеон Варьке покупать будем.
Девочка, у которой всегда ушки на макушке были, выскочила и, не боясь получить нагоняй за подслушивание, кинулась отцу на шею. А Люба растерянно стояла рядом, не зная, что и сказать.
— Папка! Папка! – кричала дочь. – Спасибо! Я тебе, знаешь, какие песни играть буду и петь тоже? Вот какую скажешь, такую и разучу.
— Тише ты, трещотка, — рассмеялся отец, целуя конопатое личико. Он поставил дочь на пол, слегка дернул за тугую косичку и легонько щёлкнул по носу.
— Тише, папа, буду, — тут же пообещала Варя, — вот самой тихой буду, даже не услышишь меня.
— Так уж не услышу, — снова засмеялся Борис, — на аккордеоне она собралась играть, а я и не услышу. Тут все соседи слушать будут, не только я. Но ты, Варька, это…смотри мне.
— А чего, смотреть, па?
— На аккордеоне своём пиликай, с учителем занимайся, а школу не запускай. И матери, чтоб помогала, не отлынивала.
Варя горячо пообещала отцу, что будет всё успевать, и на следующий день он принёс домой аккордеон.
Хотя и чересчур массивен он был для девочки, но она будто не чувствовала этой тяжести.
Помнила она, как дед Матвей на баяне играл, тут, конечно, многое иначе было. И всё же тонкие пальчики инстинктивно заняли нужное положение, и вокруг разнеслась переливчатая, неуклюжая мелодия.
— Завтра запишу тебя в музыкальный класс, — вздохнула Люба, — будешь учиться. Хоть и не о том я мечтала, но, пока ты еще ребенок, занимайся своими плясками да музыкой.
****
Потекли недели, месяцы – до чего прекрасные были эти времена! Спустя долгие годы вспоминала Варвара, как была счастлива, когда в понедельник, среду и пятницу бежала на балет, а по вторникам и четвергам занималась с музыкальным педагогом.
Никто не ругался на девочку за шум. Соседи уважали семью Глотовых, любили и их единственную дочь. А ещё люди знали, что талант Варвары отметил старый Матвей. Говорил он, что девчонка далеко пойдёт, способная она очень, вот соседи и верили, что однажды дочка Глотовых станет большой знаменитостью.
***
В то страшное июньское утро 1941 года страна гудела, как разъярённый улей. Все разговоры были лишь о том, что Германия напала на Советский союз.
Мужчин отправляли на фронт, и Борис Глотов был в числе первых, кто ушёл бить немцев, оставив дом и семью. Люба страшно переживала за мужа, и девочка боялась, что она запретит ей заниматься музыкой и танцами.
— Мам, я пойду? – робко спросила Варвара, нерешительно стоя у двери.
— Иди, дочка, — кивнула Люба и грустно улыбнулась, — жизнь-то продолжается.
Не говорила она, что в те дни даже немного сама завидовала дочери. Как, должно быть, хорошо, иметь отдушину, что позволяла бы отвлечься от плохих мыслей. Вот у Вари эта отдушина есть, даже две – музыка и танцы. Ах, вот бы и ей, Любе, уметь занять свою голову, чтобы не думать о том, что Борис каждую минуту может жизнь отдать за Родину.
Однажды вернулась Варя домой и увидела плачущую мать. Та сжимала в руках клочок бумаги, похожий то ли на справку, то ли на письмо, а плечи ее сотрясались от рыданий.
— Мам, ты чего? – испуганно спросила дочь.
— Папы больше нет, — ответила Люба, и слёзы ручьём потекли по её щекам.
Ошарашенная Варя села рядом и уставилась в пустоту. Она ощутила сильный озноб, от которого сжималось всё внутри. Папы нет – как же это так?
Девочка не могла поверить, что больше никогда его не увидит. Уже никогда её сердце не подскочит радостно при появлении во дворе высокой фигуры в кепке с козырьком, чуть сдвинутым в сторону. Больше он не улыбнётся дочке тепло и по-доброму, не погрозит пальцем и не побранит мягко за шалости…
****
К Глотовым приходили соседи. Каждый желал хоть чем-то помочь в беде Любе, оставшейся без мужа, и осиротевшей Варе. В тот вечер люди не желали оставлять несчастную женщину и её дочь одних, потому собрались все на общей кухне и допоздна тихим голосом говорили о том, каким замечательным человеком был Борис.
— Сыграй, Матвей, Борину любимую, — попросила Люба, — очень уж нравилось ему, когда ты пел что-то там про искры на тёмном берегу.
Матвей Иванович кивнул и пошёл за баяном. Затем взглянул на Варю, что тихонько сидела в углу и кивнул ей.
— Давай, дочка, неси аккордеон, будешь мне помогать.
— А я, Матвей Иваныч, не умею про искорки-то. Не учили мы такое ещё.
— У тебя, дочка, ушки больно чуткие. Слушай и подбирай. Получится, я знаю.
И заиграл баян старого Матвея, затянул он песню, а там и соседи подпевать начали – тихонько, печально. И всем казалось, что Борис сейчас рядом с ними – вот также сидит и поёт свои любимые «искорки».
Тут и Варе причудилось, будто папку увидела и даже голос расслышала среди других голосов. Тогда её пальцы, будто сами по себе забегали по длинным чёрно-белым клавишами, и песня Матвея наполнилась новыми оттенками и переливами.
После гибели отца всё резко вдруг стало иначе. Однажды Варя пришла в танцевальный класс и наткнулась на закрытую дверь. Раньше на стене у кабинета висела табличка с надписью «Балетный класс». Теперь она была перевёрнута.
— Танцев больше не будет, — сказала пожилая вахтёрша растерянной девочке.
— Почему? – удивилась Варя.
— У Зои Георгиевны муж погиб на фронте, — вздохнула женщина, — и она уехала матери, в Сибирь.
Опустив голову, Варя побрела домой. Глаза её застилали слёзы. Проклятые фрицы! Они отняли у неё отца и танцы. Как же она будет без балета?
Единственной отдушиной для девочки оставались уроки музыки. Но и от них в скором будущем Варваре пришлось отказаться…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >