– Ну как ты там, Сонь?
– Лежу … Жива, вроде.
– Как-то неуверенно ты это говоришь.
– Ох, Вер, тяжеленько всё это. Я не готова была, наверное.
– Говори, чего надо?
– Ничего.
– Маша была?
– Нет, знаешь ведь… Не до нее мне. Спать хочу. Надо будет, наберу тебя.
Софью только привезли в палату из реанимации. Сегодня оперировали.
Она смотрела за окно, где раскачивались голые ветки березы, доходящей всего до середины окна. Она как будто тянулась сюда – к их окну. Третий этаж …
На стекле мерцала холодная влага. А за березой – небо, серые тучи и что-то там внизу, едва различимое серое. Город, конечно, с его непросохшими от зимы улицами, шумом машин и людской суетой.
Эта больничная стена разделяла жизнь надвое: там – жизнь, тут – страх эту жизнь потерять. И жизнь Софьи как будто распалась надвое тоже: до болезни и после.
Когда услышала диагноз, оцепенела. Ошиблись? Это же не о ней!
Вышла из кабинета врача другим человеком. Нет, это не о ней сейчас говорили!
Присела, пошуршала выписками, и никак не могла понять, что делать дальше. Просто не могла встать – страх унизил, растоптал, облил грязью и придавил.
И врач хороший, и никто ее не обижал здесь, в клинике, а вот после выводов врача и объявления диагноза, жизнь разделилась надвое.
Кто сказал, что в несчастьях мы обретаем силу? Нет. Несчастье силу вмиг выхватывает. Даже сил сдерживать слезы и тех не оставалось.
Вот и поехала домой как-то потерянно озираясь, как будто перед всеми вокруг она виновата.
А страх не давал спать, сидел в углах ее квартиры, выползал вечерами и оставался до утра. Уже и в школе заметили ее изменившийся удрученный вид, ее потухшие глаза.
Но она молчала, старалась держаться. Ведь никому не интересна чужая беда.
После, когда пошла на больничный, сказала, что вскоре возможно ложится на операцию, но о характере болезни – ни слова. Что-то с кишечником – и всё.
А мысли по кругу – а если … а если …
Врач обнадеживал, подбадривал, говорил, что лучшим союзником болезни является уныние больного. Но Софья ушла в это уныние с головой.
И вопрос один – за что?
Ведь жила правильно! Честно! Работала, как лошадка.
Приходило осознание – ей совсем некому поплакаться. Да, абсолютно некому рассказать о своей болезни. Мужа, можно сказать, и не было, мамы уже нет.
Подруги…
Охи Алки она живо представила. Начнет суетиться, предлагать варианты лечения и расскажет всему свету – новости она любит, а особенно чужие горестные.
Наталье? Но они всего лишь коллеги. Да, сблизились в последнее время, но больше по школьной работе, по совместным делам и планам, но не лично. Даже в гостях друг у друга ни разу не были.
Ольге? А что Ольга? Сама болеет сильно – сердце. В последнее время звонки от нее только раздражали: разговоры только об одном – о назначениях и врачах. Стонет и стонет … Вот теперь и она к ней присоединится.
Рассказать Анастасии Евгеньевне, директору школы? Помнится и у нее была такая же проблема. Да, была. Пожалел кто? Только шептались. Никто не хотел разделить чужую боль.
Но у нее семья – ого-го. Мигом все слетелись, мобилизовались. Да и деньги там другие – в Москве она оперировалась.
А у нее …
А что у нее? Да ничего. Пустое место. С родней вообще отношения не поддерживала. Оправдывала себя, думала – нет необходимости, да и живут все далеко – под Самарой, в поселке.
А она уж давно в Самаре, работает учителем в престижной гимназии. Квартиру приобрела еще ее покойная мама, продав бабушкин дом в поселке. Работа нормальная, дочка …
Дочь…
Дочь недавно ей заявила такое, что вспоминать не хотелось. После таких слов, какая уж от нее поддержка.
– Мать – это, когда обеспечивают нормально. А у меня… , – разговор был тяжелым, дочь собирала вещи и тараторила, – У меня телефона нормального не было! Тупая Чумаева в Москву учиться поехала. Догадываешься почему?
– Конечно. Деньги есть.
– Вот! А у нас их никогда не было. И все твои эти слова о моем разви-итии, о начи-итанности, все эти поездки, театры и музеи – чушь полная! Ничего это для жизни не дает, мам. Ни-че-го! – резко бросила в сумку очередную вещь, – Почему, если я все это прошла, если отличаю Чайковского от Штрауса, а Дюма от Достоевского, почему я не могу себе позволить жить так, как они – те, кому пофиг на всё это?
Софья помолчала. Ком обиды подкатил к горлу.
– И что я должна была делать? Я же одна… И зарплата, сама знаешь…
– Прежде чем заводить детей, надо думать – как их обеспечить. Вот этим я и собираюсь заняться. И не вздумай совать мне палки в колеса!
Дочь хлопнула дверью и ушла. Бросила институт и уехала.
– Вот так вот, Наташ, получается – я всегда была плохой матерью.
– Да нет. Перекипит она. Просто ты сильно давила на нее с этим университетом, вот она и вспылила. Пусть поработает, чего ты? Ну, бросила и бросила…
– Так ведь она ушла к Игорю этому, уезжают они в Ульяновск. Работу предложили им…ох… Господи, Наташ, ей всего девятнадцать.
– Мой тебе совет: успокойся. Пусть хлебнет своего.
– И, знаешь, до того обидно… До слез. Я ведь… я ведь всю жизнь ей посвятила. Получается – всю жизнь…
***
Вот сейчас лежала Софья в палате и вспоминала.
Как же так случилось, что осталась она со своей бедой практически один на один? Ведь не у всех так.
Вспоминала, как прошла всю эту круговерть – подготовку к операции? В их больнице – очередь. Ждите… Сами говорят – срочно. И тут же – ждите.
На свое счастье вспомнила про троюродную сестру Веру, с которой в детстве гостила в деревне у бабули. Говорили, что она тоже где-то в Самаре медсестрой работает. Нашла телефон, позвонила.
– Ого! А чего молчала? У нас не возьмутся, но у меня есть знакомые в онкологии. Перезвоню.
Четко, ясно, действенно – без охов и состраданий.
Вскоре перезвонила. Велела забирать выписку и приезжать в онкологию, сказала к кому конкретно.
Миловидная дамочка бальзаковского возраста с великолепными пышными волосами, чудесно пахнущими дорогими французскими духами – ее врач в госбольнице, где она наблюдалась, встретила новость о переводе в другую клинику кисло.
– Поня-атно. Только я закрою Вам больничный. Оснований продлить больничный не вижу. А уколы должны были вам помочь, – протянула врач больницы, в которой она наблюдалась.
– Не помогли. Какая мне работа, доктор? Я еле до вас доехала.
– Ну-у, теперь уже не я Вас лечу…
Как во сне все. Бегала, как могла, сдавала анализы.
И еще вопрос сидел в голове – деньги. А их с гулькин нос. Она учила Машу, помогала ей, сбережений не хватит.
Взяла кредитку …
А дальше? Болезнь выматывала и крутила сознание. А если не поправится, как кредит этот отдавать?
Приползала домой. В душе пусто. Поддерживала только Вера. А больше никто и не знал. Ей она доверилась – рассказала всё.
Но, наконец, легла в больницу. Ежедневные медицинские манипуляции, разные врачи, медицинские сестры, лаборанты, рентгенологи, нянечки … Томительное опять откладывающееся не раз ожидание операции, и вот – «волшебная» таблетка, после которой стало спокойно и комфортно.
А потом и операционная. В ней — чистота, все блестит и сверкает. Но очень холодно, зуб на зуб не попадает.
– Сейчас я Вас согрею, – улыбается анестезиолог немного злорадно – шутит.
Надели чулки и белую шапочку на волосы, сняли золотые сережки, накрыли простынкой. И через минуту потолок операционной с огромной яркой лампой закрутился, набирая обороты против часовой стрелки и задом-наперед, и сгинул куда-то в глубь пространства.
А потом пробуждение, лицо медсестры в маске, она что-то говорит. Понять бы – что?
Постепенно возвращается сознание, а с ним и бесконечная, неконтролируемая жалость к себе, осознание безысходности положения, своей беспомощности и ненужности, боязнь предстоящих испытаний.
Кто ты – беспомощный голый человек под простынкой, лежащий среди жизнерадостных здоровых медсестер? Просто больная немолодая тётка, от которой что-то отрезали.
Посмотрела за окно. Да, не можешь ты теперь быть как все по ту сторону окна – ходить по городу и не думать о своей болезни. Ты теперь – по эту сторону.
Она задремала. Вечером открыла глаза – перед ней старушка, божий одуванчик. Она склонилась над койкой.
– Ну, как ты, милыя?
– Плохо, – ответ был честным.
Болела голова, стонало тело и очень неприятно зудел катетер.
– Потерпи уж. Операция прошла хорошо, хирург говорил. Везучая ты.
Услышанное сейчас казалось издевательством.
– Да уж. Такая везучая…
– Водички-то дать? Тепленькой принесу. Можно тебе, сказали.
– Да, можно, – вдруг Софья поняла, что страшно хочет пить.
В черных пятнах морщинистые руки поднесли ей стакан — непроливайку.
– А меня Юлия Самсоновна звать, вон на той койке я. Зови, коли что.
И ночь мученическая. И старушка эта тихонько постанывает.
И опять мысли о дочери – и слезы. Очень захотелось, чтоб рядом была Маша. Чтоб поддержала… Но Маша и не знала о ее болезни …
Гордость не позволила сообщить. Несколько раз еще дома она бралась за телефон, но опять и опять вспоминала холодные слова дочери, и не решалась. Вроде как напрашиваться на жалость и помощь. Получается опять – не оправдала.
Замуж она вышла рано, еще в педучилище. Встретила красивого гордого осетина с русским именем Андрей. На танцах познакомились в поселке. Он на заработки приехал к ним на стройку.
Молодой красавец, прилично одетый и ухаживающий так, как наши парни не умели. Повез он ее знакомить с родней, приняли там ее хорошо.
Потом они женились, снимали квартиру в Самаре. Она училась, он работал. Тот период жизни был счастливейшим.
Но работа его закончилась, потянул он ее к себе. Там родилась Маша.
Не ужилась Софья со свекровью, никак не могла принять те законы и традиции. Главное – не смогла жить практически в отсутствии мужа, но со свекровью и двумя невестками – женами его братьев, не смогла быть управляемой всеми, как младшая.
Она забрала Машу и потихоньку уехала к маме. Муж ее вернуть даже не попытался.
А вскоре мама умерла, и остались они с Машей одни…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >