Утром сняли катетер, медсестра помогла надеть рубашку.
Господи, всего лишь рубашка, а уже чувствуешь себя уверенней.
Суетное больничное утро шло не шатко не валко, долго ждали врача. Но возле нее он пробыл недолго – швы еще заклеены, процедуры продлил.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
А вот возле Юлии Самсоновны они задержались. Врач даже сел на постель.
– Ну, болит?
– Нет, доктор, спасибо Вам. Ничегошеньки не болит.
Софья злилась: а она сказала, что болит, а он, всего лишь: «Потерпите немного».
– Прямо вот так и нечегошеньки, Юлия Самсоновна?
– Так ить спина-то у меня всегда болела, уж и внимания не обращаю. Наклонюся, да и хожу.
– Я уж заметил.
– А вот Вы чего-то бледный нынче. Ночь не спали?
– Ага. Вызов был срочный. Вот и…
– Да что ж это! – заохала больная, – Где ж это видано, чтоб человеку спасть не давать!
– Чего хочется-то, Юлия Самсоновна? – спросила медсестра.
– Да ничего, Риточка, ничего.
– Говорите, а то ругаться буду.
– Сливок бы сладких. Так сливы люблю я.
– Будут. Вот сегодня ж и будут. Вырвусь как-нибудь.
– Дай Бог здоровьичка Вам, Игнатий Палыч, и тебе, Ритуля! Дай Бог!
И опять Соне вдруг стало обидно. Ее – лежачую после тяжелой операции глянули мельком, а старушке еще и за сливами побегут. И тут ей самой захотелось этих самых слив. Принести только их некому. Да и нельзя еще.
И от жалости к себе покатились слезы.
– Поплачь поплачь милыя. Со слезами-то и болезнь уходит. Но ты ее не ругай. Благодаря болезням узнаём мы цену здоровья, – опять старушка над ней, – А ты отсюда видишь ли? Сережки ведь на березе-то.
– Господи, какие сережки! – шмыгала носом и отворачивалась от окна и от старушки Соня.
– Березовые, Сонечка. А ведь рано ещё. Откуда? Знать, быть еще березкам маленьким. Всё по кругу.
– Отстаньте от меня! – так плохо, а она с этими сережками.
Вечером приехала Вера, привезла обещанный бульон.
Узнала ее Соня с трудом – общались они лишь по телефону, а не видела с детства. Некая сельская провинциальность осталась, никуда не делась. Но была Вера необычайно деятельна, успела все узнать, поговорила с врачом, прочла результаты операции.
– Сонь, хорошо ведь все. Позвони дочке, подружкам. Чего ты?
– Не могу пока, Вер. Учреждение…, сама понимаешь, а я так боюсь разговоров.
– А их не надо бояться. Болезнь ведь – проверка беспристрастной надёжности друзей и близких.
– Да пропади она эта болезнь! За что она мне?
– Богу виднее, Сонь. Не ругай болезнь. Ее еще называют «школой смирения», а лучшим врачом — время. Выздоравливай скорее.
***
Потекли денечки восстановления – вдоль кровати от спинки к спинке, от кровати вдоль стены к окну, до туалета, до поста медсестры…
Юлия Самсоновна всегда рядом, как будто сможет удержать, если брякнется Соня. Днем старушка бодрячком, а ночами постанывает.
В палату привезли еще женщину. Ночью она металась, кричала. Софья злилась, а Юлия Самсоновна стояла над нею, успокаивала.
А во дворе на фоне ослепительно голубого неба – сережки березы.
– Надо же. Рано ведь, – заметила и опытная медсестра Рита.
– Вот и я говорю. И я, – закивала с постели Юлия Самсоновна, – Не зря это.
– Отчего ж не зря, Юлия Самсоновна.
– Да так, – отмахнулась старушка.
– А Вы сегодня вставали?
– Вставала. А как же.
– Не вставала. Со вчерашнего дня лежит, – опровергла ложь со своей постели Соня.
– Та-ак. А ну-ка , – Рита посадила Юлию Самсоновну на постели, – Болит чего?
– Не-ет. Что ты, Риточка. День вон какой солнечный, аж в глазах горит, вот и залежалась.
– Горит? Горит, значит. А на ножки встанем? Давайте давайте…
Не встала – коленки ее не слушались.
– А ты не беспокойся. Полежу чуток, да и встану, – так боялась расстроить Юлия Самсоновна Риту.
– Хотите чего-нибудь вкусненького? А?
– Ты вот что, Ритулечка, хочу тебя попросить. Прости уж – хлопот от меня. Тут у меня карточка пенсионная. Давно ведь копится. Ты денег с нее сними.
– Карточка? Хорошо, код скажите. А сколько снять?
– Все и сымай. И пусть у тебя будут.
– Не дадут все. Это только Вам дадут, в банке.
– Как не дадут? А как же…
И повезли на каталке через пару дней Юлию Самсоновну в банк.
А Соня, придя в себя, узнала ее историю и поразилась. Одинокая Юлия Самсоновна – из дома престарелых. Добрую старушку давно обманули, отжав у нее ее небольшую скромную квартирку.
Она смертельно больна. Оперировать, когда попала сюда, было поздно, но и в дом престарелых возвращать не стали – требовалась поддержка, избавление от мук. Подозревал персонал, что скрывает она боли, как стойкий оловянный солдатик держится, не хочет никого огорчать.
Юлия Самсоновна платила больнице добром – хлопотала возле лежачих. А вот теперь… болезнь вгрызалась, брала ей принадлежащее, она слегла.
И пошли заглядывать к ней больные из соседних палат.
– Девоньки, а можно я к Юлечке пройду.
Седовласый представительный мужчина лет шестидесяти пяти в темно-синей помятой пижаме заглядывал чаще других.
– Юлечка, я мороженое тебе купил. Эскимо. Будешь?
– Буду, Мишенька. Только половинку…
И уже Соня сидит у ее кровати вечерами. Но по-прежнему успокаивает Соню Юлия Самсоновна.
– Ты не огорчайся, Сонечка. Смотри, какая весна нынче. Не иначе, потому такая, чтоб нам хорошо было. А болезнь твоя уйде-от. И дочка вернется. Ты же мама ее.
– А у вас детей нет, Юлия Самсоновна?
– Нет, – вздохнула, – Это единственное мое в жизни невезение. Я под лёд провалилась в юности. На коньках катались мы. На веревочных, ты уж не знаешь… Долго бултыхалась, пока не вынули – застудилась. Зато в остальном везло. Муж у меня хороший был. Такой хороший! Скучаю я по нему. Люди мне попадались всегда хорошие. Такие хорошие! Везучая я…
– Да уж… А с квартирой? Говорят, обманули Вас.
– Не-ет. Что ты! Я сама отдала. Там дите сейчас растет, вот и пускай. А мне в пансионате так нравилось! Столько там людей хороших. Многие умерли, конечно. Зиночка, Петя, Русик наш… И персонал хороший. К нам концерты приезжали, даже писатели… И тут повезло… Игнатий Палыч — врач какой, Риточка, Света, Мишенька, ты вот… Говорю же – везет мне.
И что-то менялось в сердце Софьи, происходил переворот в душе. Зависть и злость на тех, кто за окном, кто ходит там по земле в нарядной одежде с радостным счастливым выражением лица, не думая о грядущих болезнях – уходила. А ее место занимала благодарность.
За что? Трудно объяснить. За встречу с Юлией Самсоновной, за испытание, за судьбу, в общем – за жизненный путь. И за весну, за сережки эти березовые ранние за окном.
Юлию Самсоновну перевели в палату отдельную. Лежала она на японской кровати с мягким матрацем, шутила, что чувствует себя, как на волнах Черного моря.
А потом вернули. Прямо на этой японской кровати и привезли. И дело не только в том, что она скучала – они все уже не представляли здесь себя без нее.
– Сережки-то подросли?
– Подросли. Длиннющие.
– Совсем не вижу. Это ж Сережа меня зовет.
– Кто?
– Муж мой. Сережа. Его привет. Март… а он вот – сережками меня зовет, – голову повернула, белый платок съехал, оголив маленькое ухо и пульсирующую жилку на виске.
Сидели возле нее всегда. Находились желающие. Чаще других Михаил.
Свои проблемы у Софьи не кончились, но как-то отошли, отступили, процедуры стали ритуальными. Ушли жалобы – хотелось жить.
– А давайте споем нашу с Вами, – предложил Михаил Юлии Скмсоновне.
И вдруг Соня услышала знакомую с детства мелодию. Эту песню пела и очень любила мама. А она совсем забыла ее.
— Что происходит на свете? — А просто зима.
— Просто зима, полагаете вы? — Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.
Похоже, Юлия Самсоновна песню эту тоже знала, она подхватывала финальные слова, но сил петь у нее уже не было.
— Что же за всем этим будет? — А будет январь.
— Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю,
– подхватила и Соня, подошла за спину Михаила.
– Я ведь давно эту белую книгу читаю,
этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
Юлия Самсоновна закрыла глаза, и что-то прошептала.
– Что? – наклонился к ней Михаил.
– … Мы с Сережей… мы танцевали…, – прошептала она и уснула.
Соня поправила ей платок, призакутала.
– Что она сказала? – спросила Михаила.
– Кажется, просила нас танцевать. Они с мужем танцевали когда-то, видимо, под эту песню. Оттого и любит ее.
Соня улыбнулась, взялась за живот – какие уж танцы…
На ночь старушку увозили в отдельную палату, поддерживали огонек жизни. А у Сони теперь кружились и кружились слова давней песни, ее мелодия, ее оркестровка:
— Месяц — серебряный шар со свечою внутри,
и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
— Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!…
Песня пристала, обволокла и уже казалось, нет никаких болезней, есть только жизнь, что-то хорошее. Осталось шаг сделать и будет и вовсе все хорошо.
И вот результат – утром Софья звонила дочери.
– Маш, я в больнице. В онкологии, прооперировалась.
– Что-о? Мам! Мамочка! Господи! Как же так? Почему не сообщила?
– Не знаю, Маш. Поссорились, вроде, вот и…
– Ты прости меня, мам, ладно?
– Ну что ты, Маша. Что ты … ведь и я …
– Ты за все меня прости! Я …я …о Боже! Мам, я выезжаю. Надо ведь … Я приеду, мам. Какая больница? Ты только со связи не пропадай, ладно?!
И Наташе позвонила, она прилетела уже днем. И совсем не хотелось ничего скрывать… почему-то уже не хотелось.
– Ого! А чего это у вас береза распустилась? В городе, вроде, нет еще. Прохладно.
– А это привет от одного Сережи своей любимой женщине, – громко сказала Соня.
Она видела: закрыв глаза, Юлия Самсоновна улыбалась.
А еще Соня позвонила Вере, благодарила и плакала. Взяла номер телефона тетки из поселка. Зря она загордилась. Поправится, съездит, навестит мамину сестру.
***
– Юлия Самсоновна, – в палату пришла Рита, – Дорогая Вы моя. Как держитесь?
– Прекрасно. Только вижу плоховасто. Вот и тебя уж, Риточка не вижу почти, – шептала она.
– Как быть с деньгами? Надо решить. Они же в сейфе. Честно скажу и открыто – на захоронение много там. Останется.
– Ты, Риточка, себе оставь. Или хорошим людям раздай, – вздохнула, – Купите в больницу че надо, – Юлия Самсоновна говорила уже с перерывами, тихо.
– Не могу я, дорогая моя, не положено. Давай-ка подумаем, кому отдать?
Юлия Самсоновна повела невидящими глазами.
– Отдать? Хорошо. Тогда Мишеньке – сто тысяч, Сонечке – сто, тебе — сто, Светочке, Наденьке…
Рите пришлось остановить ее. Решили троим. Соня в том числе. Остальное – на погребение и памятник. Этих денег хватит Соне, чтоб погасить кредитку, которую обнулила она перед операцией.
Вечером Соня сидела возле старушки.
– Ко мне дочка едет, Юлия Самсоновна. Завтра к вечеру будет тут.
– Ооо! Хорошо, Сонечка.
– Я рядом, Юлия Самсоновна, не бойтесь.
– Я и не боюсь, – улыбнулась она, – Я же везучая.
Ночью Юлия Самсоновна умерла. Рядом с ней была медсестра Рита. Говорила, что ушла она с улыбкой на лице.
К Сереже своему ушла.
Все ходили в растрепанных чувствах: слезы и на глазах медперсонала, и на глазах больных. Юлию Самсоновну все успели полюбить.
Соня вышла в коридор, утирая слезу. Она ждала лаборантку. У окна к ней спиной стоял Михаил. Рука на лице, сутулые плечи вздрагивают – никак не мог он прийти в себя.
Она подошла сзади.
Что сказать? Тут трудно подобрать слова. Вроде чужой всем человек Юлия Самсоновна, а вошла и останется в сердце надолго.
И вдруг пришли слова. Она подошла к нему совсем близко и проговорила:
— Чем же все это окончится?
Он обернулась, шмыгнул носом, не сразу, но все же басовито ответил:
— Будет апрель.
— Будет апрель, вы уверены? – спрашивала Соня, глядя за окно.
— Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, – опять шмыгнул, утер глаза, – Будто бы в роще сегодня звенела свирель.
— Что же из этого следует? – улыбнулась Соня, наклонила набок голову
— Следует жить? – как будто спросил он
– Шить сарафаны и легкие платья из ситца, – она уже пела, покачивая рукой.
— Вы полагаете, все это будет носиться? – спросил Михаил с глубоким вздохом.
— Я полагаю, что все это следует шить, – получилось вдруг хором, рядом пела лаборантка.
И уже пели хором:
— Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить,
недолговечны ее кабала и опала.
Так разрешите же в честь новогоднего бала
руку на танец, сударыня, вам предложить! – и вдруг Михаил галантно протянул ей руку.
Юлия Самсоновна просила их танцевать.
И чувствовала себя Софья сейчас счастливой, несмотря ни на что. Они пели и, взявшись за руки танцевали.
— Месяц — серебряный шар со свечою внутри,
и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
— Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!..
И вот уже молоденькая медсестра нашла эту песню в телефоне, громко зазвучали бархатистые и мягкие голоса Сергея и Татьяны Никитиных.
А они с Михаилом танцевали. Нет, не кружили в вальсе лихо, а просто держась за руки раскачивались под вальсовые такты.
А рядом вдруг лаборантка завальсировала почти профессионально без партнера. Больные вышли из палат, образовались еще пары. Кто-то просто раскачивался на больных ногах, а кто-то лишь дирижировал. Уже и лаборантка кружилась по коридору с умелой партнершей, и медсестра с парнем пациентом.
И мужчины подходили к пожилым и молодым женщинам, брали за руки, танцевали в широком коридоре больнице.
Онкологическое отделение, нарушая все врачебные и больничные законы, кружилось в вальсе.
И — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!..
А за окном кружилась весна, кружилась жизнь. Она распускала почки деревьев, наряжала травами землю, сеяла по лугам цветы, дарила еще один виток жизни тем, кто должен жить, любить и чувствовать …
Дарила его всем нам.
Иии….
И — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!
***
Ваш Рассеянный хореограф