Ей снились теплые мамины руки. Почему-то лицо не снилось, да и не помнила она лицо, как-то размылось. Она просыпалась, вскакивала со своего сундука, на котором спала, как неваляшка.
Вспоминала, что мамы рядом нет.
Сундук стоял в ногах постели отца и мачехи, ближе к выходу. Она косилась на шкаф у печки – все время хотелось есть. Но шуметь было нельзя. Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы.
Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой.
Она ждала маму.
Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится … мама.
Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять лет, принять было страшно.
Она не считала, возраст не тот. В детстве другое летоисчисление.
Она просто представляла, что вот именно сейчас, в этот момент мама появится. Никого не просила ей объяснить, не надоедала вопросами: просто выходила по утрам, садилась на камень и ждала.
Маму она представляла в розовом платье.
И ничего, что уезжала она в серой фуфайке и таком же платке – это запомнилось. И ничего, что все сейчас ходили в черном, сером, коричневом, буром…, и ничего, что ранняя весна, холод. Все равно – вернётся мама непременно в розовом платье.
Вставала Нина рано, раньше отца и мачехи, раньше всех в их старом доме, спускалась со второго этажа и садилась ждать на этот булыжник. Когда он был сильно холодный, залезала на него ногами.
Тетя Таня, соседка, выходила на работу первая, она работала в роддоме, а Нина уже сидела на улице.
– Не спится тебе, опять сидишь? Не приедет твоя мамка, шла б ты домой. Холодно.
Проходили соседи из других домов, а Нина — на своем посту. Через дорогу жила Галина Ивановна, учительница школы для мальчиков, она тоже выходила раньше фабричного гудка:
– Здравствуй, Ниночка!
– Здравствуйте! – Нина поднималась с камня, Галину Ивановну она стеснялась.
Так и сидела она до той поры, пока по улице не начинали гнать скотину: коров, овец и коз. Она боялась их очень – убегала в дом.
А уж потом гудел фабричный гудок – ровно в шесть утра каждый день возвещал он о начале работы первой смены и будил город и прилегающие к нему деревушки.
Громкий гудок, возвещающий, что пора вставать и строить новое светлое коммунистическое будущее.
***
История эта произошла в далёкое послевоенное время в маленьком провинциальном городке Нерехта области Костромской.
Сюда не пришла война, но пришло время трудное. А вместе с ним пришли и особые строгости – репрессии. Но тогда слова этого ещё никто не знал. Все просто боялись и понимали – время сложное. А кто не понимал, старался громко об этом не говорить.
Попала под суд, вместе ещё с пятьюдесятью нерехтчанами, и Ольга – мать Нины. В клубе «Красный Октябрь» собрали народ. Судили массово – списком. И увозили также.
Именно по этой булыжной улице Володарского, где стоял их дом, и гнали тогда народ на вокзал.
Десять килограмм найденных в печке у Ольги семечек равнялись десяти годам лишения свободы. Да и у всех примерно так – списком же. Тогда Нине, ее дочке, было семь.
Вот и сидела Нина на камне у мощеной дороги у дома номер 36. Она забыла в какую сторону провожали тогда маму, и поэтому ждала ее почему-то совсем не со стороны вокзала, а с другой стороны ждала – со стороны старинного небольшого одноэтажного строения, в котором тогда располагался пионерский уголок. Ждала маму с горы, которая спускалась к реке.
Она помнила немного, как шла с мамой за руку, как пожимала мама ее ладошку, как плакала она. Рядом с заключёнными шли вооруженные солдаты с лающими собаками на цепях, злыми и устрашающими. Звук топота массовой толпы, лай собак и окрики охранников Нина помнила до сих пор.
Прошло три года. Мамины руки снились, а вот лицо – нет. Она помнила, как махала чья-то рука в вагонную щель – она верила, что это и была мама.
А сейчас, ещё по темноте, выходила она на улицу, щурилась, глядя на дорогу, и представляла, что вот сейчас из-за здания на горе появится мама. И непременно она будет красивая – в розовом платье.
И ничего, что грузились в вагоны серые люди в фуфайках, все равно – вернётся мама непременно в розовом платье.
***
Тогда, вскоре после ареста и отъезда мамы, к ним явились две женщины в строгих серых юбках. Нина знала, что они придут – папа сказал. Научил ее, как отвечать на вопросы правильно. И Нина отвечала, как велели.
Если б отвечала неправильно, забрали бы ее в детдом. Тогда всех осиротевших детей туда увозили. Иногда даже меняли им фамилии, чтоб не позорно было расти ребенком «врага народа». Но, конечно, Нина об этом не знала. Она просто не хотела в детдом.
А ещё через несколько дней к ним пришла Катерина. Красивая, смелая, боевая. Она работала на текстильной фабрике вместе с отцом.
– Вот, Нин, принимай мамку новую. Она тут жить будет. Так то…, – почесал затылок отец.
Отец у Нины был весёлый, выпивающий, но очень добрый. Нину он любил. Замену матери нашел быстро. Чего десять лет одному куковать?
Катерина глянула черными глазами на Нину и принялась за хозяйство. Чугунки, горшки скребла на реке песком, показывая, какая она хозяйственная.
Первый раз получила Нина по рукам, когда потянулась за вареной картошкой:
– Не лезь! – хлестала полотенцем Катерина, – Ни к чему не приучена!
Второй, когда вцепилась в плакат на стене, не давая его сорвать. Мама когда-то повесила над ее кроватью небольшой плакат со словами песни «Широка страна моя родная». Нина, как только научилась читать, читала его по слогам.
Эту песню и мама любила. Часто напевала, как будто антитезой последующей своей судьбе:
– Шиpока стpана моя pодная, много в ней лесов полей и pек. Я дpугой такой стpаны не знаю, где так вольно дышит человек…
– Это же песня про нашу страну! – крикнула Нина, когда тетка Катя потянулась к плакату, когда начала хлестать ее по рукам.
И рука Катерины застыла – плакат остался.
Но то ли судьба Катерину обидела, то ли так ревновала своего Александра она к жене – перенесла ненависть и на девочку. То ли просто Бог не одарил ее чутким сердцем – Нину она не любила.
И началась для Нины жизнь сложная. Она выстаивала очереди, которых в ту пору было много — Катерина отправляла, ходила по воду на колодец, мыла лестницу и пол в маленькой их комнатушке, полоскали вместе с мачехой белье на реке. Даже спину в фабричной бане терла она ей со злостью, причиняя боль.
Было ещё спасительное к место у Нины – чердак. Если Катерина и отец ругались, забиралась она туда. А ругались они часто. Когда он видел, что Нина голодная, когда чугунки пустые, кричал. А она – когда являлся он пьяным. Слышал весь дом.
– Нин, Нина! Иди пока к нам, – звали Нину с чердака соседи Дешунины, когда ругань утихала.
Дом их, двухэтажный беленый, когда-то был домом барским – называли его домом Диевых-Дешуниных. Сейчас от Дешуниных осталиись хозяйка – немолодая уже Марья Михайловна и дочь ее Ксения. Дом ещё задолго до войны заселили жильцами, оставив Дешуниным довольно значительную часть на втором этаже.
Марья Михайловна Ниночку жалела. Осталась девчонка, считай, сиротой. Катерину в доме сразу не взлюбили, видели ее грубость. Нет-нет, да и подкармливала Марья Михайловна маленькую соседку.
А пока она ела, вела разговоры:
– Нин, чего тебе не спится по утрам? Спала б до школы. Или хоть до гудка. Ведь по темке – уж ты на улице. Маму ждёшь?
Нина кивала, работая ложкой. Есть она хотела всегда.
– Так ведь долго ждать придётся, – говорила Мать Михайловна.
– Я и буду…
– А чего на гору смотришь? Думаешь оттуда придет? – Марь Михайловна была наблюдательной. Из ее окна Нину по утрам было видно.
– Да. В розовом платье она.
– Что? В каком платье?
– В розовом может, – пожимала плечами Нина.
– В розовом? У нее было что ли такое платье?
– Нет.
– А почему тогда?
– Я не знаю…
Марья Михайловна вздыхала тяжело. Эх, глупенькая!
Хоть бы вернулась живая да здоровая, уж не до платьев нынче. Тканей в продаже и тех не стало. Не до них – пропитаться бы.
***
Школа стала местом отдыха для Нины. Утром собирала она листочки, карандаш и перо в тряпичную сумку. Эту сумку сшила ей мама, когда пошла она в первый класс, в школу для девочек. Тогда мама ещё была дома.
Букварь и чернильницу им выдавали в школе. Нина натягивала чулочки, шаровары, плела, как умела, тонкие косички, натягивала форму, фартук, мамой сшитую шапку, пальто, ботинки. Школа была недалеко, практически по этой же улице, и чуть за поворот – вторая школа.
Нина любила учиться. Не была слишком способной, но в школе ей нравилось. И учительница – Надежда Петровна тоже нравилась.
– Так, сегодня все напишут самую большую свою мечту. Наверное, все вы хотите стать пионерами? Или может кто-то хочет стать, когда вырастет, летчиком или героем-военным, в кто-то – строить города. А девочки наверняка желают стать учителями или врачами, передовиками производства. Нас всех ждёт светлое будущее!
Они писали о своей мечте. Всего-то по три-четыре предложения. А потом учительница оставила Нину после уроков.
– Нин, ты почему не о том написала? Я же про большую мечту спрашивала. Вот смотри, что Вера Нефедова написала – хочет, чтоб победил коммунизм во всем мире. А Паша, смотри, хочет стать пограничником, чтобы охранять Родину. А ты…
Нине было стыдно. Она опустила голову, молчала.
– Ну, ладно, маму мечтаешь увидеть, хотя и это не совсем верно. Мама твоя ведь нарушила закон, а значит должна отбыть срок. Но вот это … «в розовом платье» уж совсем мещанское что-то. Почему именно в розовом?
А Нина не могла объяснить. Вот просто хотелось, чтоб мама непременно была в розовом платье. Она пожала плечами.
– Ну, вот видишь, даже объяснить не можешь. Скажи, ты вот кем хочешь быть?
– Я … я не знаю …
– Ну, а поваром не хочешь? Ты же рукодельная девочка. А?
– Хочу, – прошептала Нина.
– Напиши дома, ладно? Напиши…. А эту тайну про розовое платье мы с тобой сохраним. Ладно?
Нина кивнула. Ладно. Она все сделала, как сказала Надежда Петровна, а утром опять вышла на брусчатку и ждала маму – в розовом платье.
Рядом с их домом, на холме, стояла церковь святой Варвары. Красивая церковь, превращенная в фабричное общежитие. Жили здесь как раз деревенские, пришедшие из колхозов работать на текстильную фабрику. В колхозах совсем не платили деньгами – давали трудодни, на которые выдавали то, что в колхозе было. А поди поменяй на продукты…
Вот и повалил народ в Нерехту. Расселяли их, где могли.
Уже и этот «церковный народ» Нину знал.
– Ждешь?
– Жду…
– Глупая. Замёрзнешь ведь!
А Нина по жизни была «жаворонком». Просыпалась ещё по темноте, ей не лежалось, и она частенько выходила на улицу – на свой камень, ждать маму…
– Нин, кончала бы ты тут сидеть. Долго ли … Так и вырастешь на этом камне. Это ж надо! Сидит и сидит!
И не потому оговаривали ее соседи, что мешает она. Оговаривали – потому что жалели. Знали – матери десятку дали. Да и вернётся ли вообще? Худенькая маленькая Ольга мало походила на бабу выносливую, способную перенести трудности тяжёлых работ этапа. Вряд ли вернётся. А девчонку жаль.
Она, такая маленькая и тоненькая, трусоватая и тихая, ведь никому и не говорила, что ждёт тут маму. Но все и так это знали.
Сидела она тут, как напоминание о всех осиротевших, о людском горе, как будто противостояла всеобщему страху перед всяким упоминанием о несправедливости…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >