…Славка выскочил на крышу, злой, трясущийся, и замер, уставившись на неё. Она была совершенно обычной бабулькой в выцветшем плащике, с фиолетово–седыми кудельками на маленькой головке, сухонькая, с тонкими ручками, сложенными на коленочках в «замок», со слабыми ножками, спрятанными в песочного цвета чулки, в туфлях с широкими, «ортопедическими» носками, про которые отец говорил «Прощай, молодость!».
Да, на этой бабульке, которую Славик растерянно рассматривал, были вот такие туфли. И да, она, бабушка, была самая обычная. Славик таким уступал место в трамвае, с такими толкался в очереди в продуктовом, такие сидели на лавках у старых, с облупившейся краской, пятиэтажек. И там им, бабкам, было самое место – на солнышке, в тишине и покое, они там «доживали». Или «доходили», как, ухмыляясь, говорил отец.
Но вот только Славкина бабулька, на которую он, оторопев, уставился, сидела не на лавке, а на крыше, на самом краешке зеленого, стылого от непогоды металла, сидела, свесив ножки вниз, и смотрела вперед. Тонкая полоска закатного солнца, прикрытая тяжелыми, иссини–черными тучами, чуть слепила глаза, и женщина прищурилась. Потом, повозившись рукой сбоку, достала беретик, натянула на голову, заправив скрюченными артритом пальчиками кудельки внутрь шерстяного убора. Её лицо было румяным от падающего на него отсвета.
Славка сглотнул.
Бабка тут ни к месту! Совсем ни к месту! Всё должно быть не так! Только он, Славик, несчастный, попавший в беду, всё решивший и шмыгающий носом, растрепанный, зеленая крыша, ребристая, скользкая от дождя, кое–где проржавевшая, прищур солнца, злой, насмешливый, жестокий, и ползущий внизу туман. И всё! И полет, короткий, страшный, тот, после которого Славика не станет, а мать будет всю жизнь мучиться, заламывать руки и рыдать над его, Славика, могилкой. Так Слава отомстит ей, он так решил.
Шерстяной берет спутал все карты, сбил со Славика спесь и решимость. Почему–то при зрителях стало неловко, не хотелось, чтобы бабулька принялась кудахтать и охать, истошно кричать: «Помогите, люди добрые!», хватать Славу за руки, штанины, ботинки… И все те, кто сейчас, как муравьи, бегут внизу по тротуару, задерут голову, и Славика узнают, позвонят матери, и она прибежит с работы, жалкая, в слезах, станет кричать, чтобы Слава одумался, что она его любит и не переживет!..
Отец Славика, Николай Викторович, работающий в каком–то НИИ, сказал бы про эту женщину «нормотипичная». Это слово проскальзывало у Николая довольно часто. Сосед Цветков совершенно не нормотипичен, его жена вообще с отклонениями. Учительница Славки — «норма», а вот преподаватель труда, старик Клементьев, который учил когда–то маленького Коленьку сколачивать табуретки, давно перешел грань «нормальности».
Папа Славки много знал, был очень умным, что–то вроде психиатра, но только не лечил, а лишь наблюдал, фиксировал, писал статьи. Одним словом, научный работник с большой буквы. Сам он про свою работу говорил так:
— Я, Славка, слежу, как дурнеет наше общество. Ты себе не представляешь, сколько накопилось у нас плохих качеств. Да взять хотя бы твоих одноклассников…
Николай уже вдыхал побольше воздуха, чтобы рассказать сыну, как у них, у одноклассников, всё несовершенно, но тут в разговор встревала Славкина мама, Светлана.
— Перестань, Коля! Это не этично! Слава дружит с этими ребятами, они все очень хорошие. Замолчи немедленно! Твои научные умозаключения противно слушать!
Отец тут же вспыхивал, и родители принимались ругаться.
Нет, маме не нравится, что он говорит. Да, она вышла за него замуж, зная, какой он, но…
— Ты изменился, Коля. Стал жестоким, судишь, оцениваешь, а сам…
— Я просто вырос, дорогая. А ты так и осталась девчонкой, верящей, что люди кругом тебя сказочно прекрасны. Открой глаза, сними свои розовые очки. Мы живем в мире уродства и вырождения. И Славик должен это знать!
Светлана зажимала уши руками, отрицательно мотала головой, уходила из комнаты.
Да, она полюбила его таким – умным, с неслыханно большим багажом прочитанных книг, талантливым. С ним было не стыдно сходить в гости, в театр, он умел поддержать беседу. Правда, казался Светкиным подружкам немного занудным, но это лишь их зависть!
В качестве мужа Николай тоже был как будто хорош, ну, или Светланка не знала, как может быть по–другому, не задумывалась.
Коля выбрал ее, приметил, стал ухаживать и делал это красиво. Не торопил, «в койку» не тянул, ждал. Дождался, был осторожен и нежен. А еще всегда хвалил Светочку, какая она у него умница.
Девчонка, живущая одна, в чужом городе, истосковалась по похвале. Матери и бабушке, с которыми жила все детство, угодить было сложно, Света всегда была «криворукая», «не уродилась», глуповатая и наивная.
А Николай относился к ней совсем по–другому. Он ее уважал, ставил на пьедестал, читал стихи и шептал такие слова, от которых Светино сердце ухало сначала вниз, куда–то ниже живота, а потом взлетало высоко–высоко, к самому горлу, не давало дышать…
Света проходила у него в НИИ практику, занималась скучной бумажной работой, вела статистику, оформляла какие–то заключения. Николай заметил ее среди сотни таких же среднестатистических девушек. Света была очень «нормотипичной», его полностью устроила. И понеслось…
Поженились. Николай тут же захотел детей. Света родила Славика, рожала неожиданно тяжело, долго восстанавливалась.
Коля был недоволен таким положением дел, но валил все на врачей.
— Криворукие! Засудить бы их всех! Да–да! Я ещё выведу этот роддом на чистую воду! — возмущался он, когда Света наконец приехала с новорожденным Славкой домой.
Славик был совершенно не похож на отца, рыженький, с бледной кожей, светлыми, почти белыми бровками. Коля хмурился, качал головой, но молчал, тем более что ребенок проявлял такую радость при виде папы, что все его «недостатки» в виде морковно–рыжих волос тут же ушли на второй план.
Мальчик раньше, чем сверстники, пошел, раньше заговорил, в три знал все буквы, в четыре читал по слогам, спасибо Колиной матери, Полине Федоровне, в пять с половиной Николай решил, что ребенка пора определить в школу.
— Он у нас не просто нормотипичный, Света! Он выше нормы, лучше! Это надо развивать.
Развивали. Школа, кружки, плавание. Света водила сына везде, куда записывал его отец, — спортивная секция, скрипка, театральная студия. А вечером оба – она и Славка – отчитывались об успехах.
Николай Викторович слушал, медленно потягивая из чашечки тонкого, полупрозрачного фарфора чай, отправлял в рот кусочки пастилы, кивал, иногда хмурился. Это значило, что успехи сегодня не столь выдающиеся, как ему бы хотелось. Но он, Коля, знает, что развитие–то идет скачками, и есть в нем «плато», места застоя, накопления, после которых, как из сорванной болячки, хлынет свежая ярко–красная кровь, поток достижений и его, Колиного, признания. Да–да! Ну а как по–другому? Чей сын Славик? Николая Викторовича! То–то и оно…
Славка рос, отец старел. Он был на одиннадцать лет старше матери, уже ходил с седыми висками – от переживаний, как он пояснял.
О чем переживал? О мире, конечно. Исследования приносили неутешительные результаты – дети глупели, взрослые черствели, искусство уходило в никуда…
— Ну ничего, Славик. Ты и такие же, как ты, ещё выплывите. Я–то этого уже не увижу, не доживу, – тут следовала трагическая пауза, и Коля ждал, что жена и сын кинутся убеждать его, что жить он будет долгого–долго, что еще понянчит гениев–правнуков, что…
Но Светлана почему–то не «кидалась убеждать». А Слава отворачивался и хмурился, становясь похожим на отца…
Родители стали всё чаще и чаще ругаться. Почему, от чего вдруг – Славка не знал, ему не рассказывали, гнали делать уроки.
Но так же бывает, что взрослые ругаются. Это нормально. Отец сам говорил, что это просто путь, ступенька на новую высоту.
— Поругаются и перестанут! — уверенно кивал и Славкин друг Мишка.
Мишины родители были не из «нормотипичных», а попросту алкоголики. Николай Викторович их не любил, запрещал сыну дружить с Михаилом. Но как тут не дружить, если Мишка добрый, веселый, с ним легко и просто…
Ругаться мать с отцом, вопреки надеждам, не перестали…
Однажды Славик, вернувшийся из бассейна, уставший, замер в прихожей.
На кухне кричала мама.
— Да как тебе в голову пришли такие мысли, Коля? Это же твоя мать! Твоя, понимаешь?! У нас большая квартира, давай возьмем ее сюда, будем помогать! Я давно предлагала! Нет? Хорошо, тогда наймем сиделку. Сейчас можно найти хорошую, опытную. Но сделать так, как ты… Так… Это жестоко, это черство и гадко, Коля! Это как выкинуть старую собаку на улицу!
Она осеклась. Сравнивать свекровь со старой собакой было, пожалуй, чересчур…
Отец что–то устало ей отвечал. Славка разобрал только несколько слов: «закономерно», «я всё продумал», а потом ещё что–то про маму.
Папа почему–то сказал, что разочаровался в ней, что она, как оказывается, совершенно его не понимает, а то, что смеет повышать на него голос, это вообще ни в какие рамки не лезет. Он, Коля, ее выбрал, изучив, конечно, предварительно ее «древо». У Светы не было отца, рано погиб, но тоже был хорошим человеком. Мать — довольно успешная, умная женщина, бухгалтер. Бабушка по материнской линии – бывшая заведующая детским садом.
— Все же хорошо! Всё, казалось бы, Света, отлично! — развел руками Николай, глядя на прямую, дерзкую спину жены, отвернувшейся к окну. — Но, видимо, я чего–то не учел. Что–то в родственниках… Некая червоточина. Ты должна во всем слушаться меня, поддерживать. Без меня ты никто.
— Благодаря тебе я никто, — тихо поправила его Светлана. — Хотя, ты прав. Я сама виновата. Боже, ты меня выбрал! Ты анализировал… Ты… Да, я помню, как гордилась тогда, что ты выбрал меня. Не Скворцову, не Панину, а именно меня. И я–то, глупая, думала, что это по любви, по воле сердца… — Светлана усмехнулась. — А оказывается, ты что–то там анализировал… Господи! Бабу Полю я тебе никогда не прощу! Никогда, понял? Пошел прочь!
Славка, растерянный, голодный, поймал случайный взгляд матери, брошенный в щель между дверью и стеной, не дал ей ничего сказать, выскочил вон из квартиры, помчался вниз по лестнице, вылетел из подъезда. И сломя голову побежал по тротуару. А в ушах еще звенел мамин голос и ее «Пошел прочь!».
Выгнала. Выгнала отца. Как же так?! Что же теперь будет? Как они станут жить? Папа всегда и всё знает, умеет, подсказывает, направляет. А теперь что?
Наконец парень остановился, согнулся пополам, уперся ладонями в колени, стараясь отдышаться…
— Нет, это ерунда. Она сгоряча. Завтра все будет по–прежнему! Я решил Славка и побрел домой…
А утром все и произошло. Николая Викторовича выставили с чемоданом и кульком, даже завтраком не покормили. В чемодан мать покидала рубашки и костюмы, ботинки и нижнее белье. В кулек собрала тапки и какую–то мелочь, которую сгребла с тумбочки – одеколоны, блокнотики, стопку карточек из магазинов, газетные вырезки, которые отец так любил хранить.
— …Да что ты творишь?! — орал Коля, бегал вокруг, пытался выхватить и вернуть на место своё имущество — флакончики, расчесочку, очки, приготовленные, чтобы перед сном почитать книгу, непременно классику…
Но Светлана ловко уворачивалась.
— Одумайся, Светка! Втемяшила себе в голову что–то, потому что дурная, потому что ничего ж в твой голове нет кроме пустой гнили! Хватит, всё! А ну отдай!
Он даже замахнулся на нее.
— Пошел вон, понятно? Что?! — Слава видел, как мать усмехнулась, нехорошо усмехнулась, зло, беспощадно. — Ударишь? Только и умеешь, что кулаками размахивать. Иди теперь, маши ими в другом месте.
И совершенно спокойно, с видом победителя, она вышла в прихожую, бросила кулек на пол, в нем что–то звякнуло, разбилось. Очки, наверное.
— Ты сама у меня сейчас пойдешь! Ты сейчас у меня голая по улице побежишь, слышишь! — раскраснелся от возмущения отец. — А потом на коленях приползешь, будешь проситься домой, а я тебя не пущу, я…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >