– А Вы чего тут, бабушка? – она и не поняла, что обращаются к ней.
Не то дремала, не то сидела в думах своих. Не слышала, пока не тронули ее за плечо. Вздрогнула, оглянулась.
Перед ней стоял тот самый молоденький солдатик из первой колонии. Тот самый, у которого умерла бабушка Нина.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
– Я то? А я московского жду. Поезд у меня.
Он сел рядом.
– С сыном-то увиделись?
– Да-а, – Марья расцвела, – Мало только.
– А я вот встречаю тут. Тоже на побывку едут, только к женщине. С детьми, вот и отправило начальство, – он посмотрел на расписание, – А ведь московский утром. Вы до утра сидеть собираетесь?
– До утра-а. А как же…
А потом загудел состав, прибыл поезд, солдатик убежал встречать приезжающих.
А Марья захотела пить, пошла искать колонку. Все также ни на кого не глядя брела по перрону.
И тут услышала оклик и увидела на площади коричнево-зеленый уазик. Солдатик махал ей рукой, бежал навстречу.
– Поехали с нами, бабушка. Чего сидеть? Утром вернетесь. Поехали, поехали.
И оттого, что Мане было все равно, согласилась она быстро. Даже не посчитав, успеет ли вернуться.
В машине сидела женщина лет пятидесяти пяти и двое детей: девочка и мальчик чуть старше. Девочку женщина подтянула на колени. Солдатик сидел рядом с водителем.
Видно, что женщина городская. И дети хорошо одеты, красивые сапожки и шапочки.
– Вы тоже на свидание? – спросила женщина.
Баба Маня начала говорить сбивчиво, непонятно. Пояснил солдатик.
– Лёнь, тогда с нами пусть, – сказала женщина, – Я – Надя, – протянула руку она Мане.
Но Маня руки жать была не научена, прихватила за пальцы аккуратно и кивнула, забыв представиться.
Дети немного растормошили Маню. Любопытные, жизнерадостные. Оказалось, едут они с бабушкой на свидание к осужденной маме. Маня и не знала, что есть в колонии и женское отделение.
– Но мама не виновата, просто это случайность.
Маня улыбнулась разговорчивой девочке.
Только привезли их совсем не к колонии, а в какой-то поселок, к старому бревенчатому дому. Открыла его им пожилая женщина, но отдала ключи, что-то сказала гостье и ретировалась. В доме натоплено, в печи горят дрова, а в заросшем саду алеет рябина.
Надя начала суетиться по дому, накрывать стол, видно было, что они тут не впервой. А Маня с детьми вышла во двор.
Девочка потянула ее за дом и тут …
Тут Маня увидела то самое голубое наполненное до краев озеро. Оно разливалось совсем рядом. Сломанный забор говорил о том, что, вероятно по весне, вода доходила и до сюда, заходила во двор, ломала постройки. Часть какого-то разломанного бревенчатого строения и сейчас была полузатоплена.
– Мы летом тут купались. Во-он там. А сейчас нельзя – холодно, – хвастали дети.
– Так вы уж не впервой к маме-то?
– Да. Мы тут долго жили, а сейчас ненадолго, потому что я уже в школу хожу, – серьезно ответил мальчик. Он был как будто взвинчен чем-то, доказывал, что уже взрослый.
Надежда кликнула их. Она уж накрыла стол – сыр, колбаса. Баба Маня сглотнула слюни, вспомнила про свои припасы, достала яички и булки. Они сытно покушали, выпили чаю.
– Так мы так и не познакомились. Звать-то Вас как?
– Я-то? Баба Маня зовите.
– А по имени отчеству?
– Да-а, – уж совсем не привыкла она к таким почестям, – Марья Федотовна.
– Марья Федотовна, мне б в колонию, с начальством надо встретиться. Присмотрите за детьми?
Маня смотрела за детьми старательно. Глаз не спускала. Только Егорка уж больно лихой. Все б ему скакать. Переживала она. Оттого начала она сказывать сказку про разбойников – и откуда вдруг в памяти все возникло, сама диву давалась.
А вечером, когда дети уснули, сидели они на кухне за выскобленным деревянным столом с Надей и плакали. Две матери, дети которых действиями своими неправомерными и волею судьбы оказались в колонии.
Дочь Надежды – Ольга убила собственнного мужа. Жили плохо, ругались, распускал руки, дрался. Хоть и не пил он сильно. О том, что муж ее бьет, что истязает, никому Оля не рассказывала, стыдилась – скрывала. Жили они с матерью в разных городах.
Ну, и однажды, когда устала от побоев – размахнулась кастрюлей и ударила. Он покачнулся, но на ногах устоял, ухватил ее убегающую, она его и толкнула сильно. Толкнула и умчалась.
Уж потом выяснилось, что в падении ударился он о выступ, потерял сознание и умер от кровопотери. Родители его на суде выступали в защиту сына, наняли адвоката и стали врагами невестки. Присудили Ольге шесть лет.
Три года уж позади. И все три года возит сюда Надежда детей. Летом вообще живут тут, чтоб быть ближе к матери. Избу эту, считай, снимают. Но платят совсем немного – благодарят подарками. Стояла изба заброшенная, а заброшенность для избы – плохо. Вот и сдали хозяева, чтоб топилась, латалась и не прохудилась совсем. Дома и огороды поселка этого затапливались в последнее время водами озера, вот и уезжали отсюда люди.
Рассказала о себе и Маня. Не хотелось старшего сына ругать.
– Со старшим живу, со снохой. Валентиной ее звать. Она в магазине работает, всё при ней. Дом у них большо-ой краси-ивый. Телевизор, ковры… Всё у них есть.
– У них? А почему не «у нас» ? – нахмурилась Надежда.
– У нас? Ну, да. У нас, у нас… Холодильник новый купили…, – задрожал предательски подбородок, не хотела, а вдруг потекли слезы.
Отвернулась Маня, пошла к печке – угли пошевелить.
Не утаилось от Надежды, как собирает старушка крошечки со стола, как доедает, выскребая корявыми пальцами все с тарелки. Увидела, как плохо одета она, как заискивающе угодлива со всеми, даже с детьми.
А ведь добралась до сына, доехала из такой дали. А возвращаться не хочет – заметно же.
– Марья Федотовна, а у вас билеты уж взяты?
– До Москвы только.
– А дальше в Москве собирались брать?
– Да-а, – и опять неуверенна, опять глаза прячет.
– Марья Федотовна, а деньги на билеты у вас остались? – интуиция подсказала Надежде сомнение.
Не так ли и появляются в Москве и других городах нищие бездомные старики?
– Остались, остались, – голосок елейный, за поленья схватилась, не по делу в печь сует, волнуется.
Надежда поднялась, начала одеваться.
– Куда ты на ночь-то глядя? – оглянулась баба Маня.
– Билет давайте, сдам поеду. Тут у соседа мотоцикл есть, немного заплатим, он и отвезет. А Вы пока с нами побудьте, пожалуйста. С детьми поможете. А поедем вместе через две недели. Марь Федотовна, я выхлопочу – еще раз с сыном повидаетесь. Останетесь? – а сама уж и платок повязала, не сомневалась она.
– Останусь, раз надо, – Маня хлопала глазами, – Ой! – хватилась, полезла в сумку, – У меня же бутылочка есть. Может пойдет ему?
– Пойдет, – кивнула Надя и взяла бутылку, – За детьми гляньте. Ведро вон. Анечка в туалет встает.
Надя убежала, а Маня еще постояла среди кухни слегка потерянная.
А ведь и хорошо, что так. Может денег найдет она за это время. Может Володю попросит немного ей вернуть, а может и заработает. Чай и тут люди живут. А с Надей-то надежно. Хорошая, вроде, женщина.
Она прибрала со стола, проследила за печкой, села рядом с детьми, сложила на коленях руки. Так и уснула на стуле.
Надя вернулась под утро с деньгами – билет она сдала.
***
Ольгу отпустили к ним. На голове – синяя форменная косынка, черная фуфайка с биркой. Зечка. А переоделась в свое – сущая красавица. Высокая, длинноногая, русоволосая молодая женщина с умным взглядом. Правда, нет переднего зуба – заболел, тут и вырвали.
Первые дни она зацеловывала детей, много спала и, конечно, плакала. Надежда держалась, храбрилась, хоть и видно было по ней, что волнуется за дочь она сильно. Говорили, что год ей скостят по условно-досрочному – за это они хлопотали.
Вот бы и Володе скостили, – думала Маня, но вслух не говорила. Она вообще старалась вести себя тихо. Казалось, именно так и правильно.
Если уж родная сноха с сыном желали, чтоб ее не видно и не слышно было, то тут ведь вообще чужие люди.
Но почему-то эти чужие люди совсем не хотели, чтоб оставалась она в стороне. Звали кушать вместе с ними, прогуляться, заговаривали и даже звали поиграть.
Иногда она не соглашалась, стеснялась, уходила в сторонку, но всё больше привыкала к таким правилам жизни. А уж дети так вообще способствовали быстрому сближению.
Гуляли в тот день дети во дворе. Маня на огород вышла – дорожки вытряхнуть, а Надя с Ольгой в доме стряпали.
Егорка на бревно с разбегу вскочил. Как раз у той полуразвалившейся постройки, что частично ушла в воду озера. А бревно возьми, да и покатись. Егорка прыгнул на другое бревно, а оно развернулось, как будто это стрелка часов, и оказалось тем концом над водой.
Миг – и мальчишка под водой.
Маня и не помнила потом, как сама в воде оказалась. Только сердце захолонуло, а потом начала искать мальчонку.
Куртку его увидела пузырем над водою надутую. За нее – хвать и вытащила. Чуть не выскользнул из куртки он. А она сама ко дну идет. Благо бревна вокруг, за них цеплялась, а они крутятся, скользят – зеленые и холодные. Одной-то рукой не больно ухватишься.
А тут и Ольга подоспела, вытащили. Нахлебался Егорка, но откачали.
А потом опять провал.
Очнулась – на Надежду смотрит и не понимает – чего она на нее кричит? Оказалось, уцепилась Маня за нижнее свое мокрое нехитрое бельишко, снимать стесняется, а Надя рвет, заставляет, свою одежу на нее вешает, кутает.
На печку их троих загнали – чаем с медом отпаивали. А они сидели там и хихикали.
– Баб Мань, а ты и не старая совсем, – вдруг выдал Егор.
– Да она у нас еще ого-го! Вон как за тобой нырнула, – Ольга обнимала сына, а заодно и Маню.
Уж потом Маня поняла, почему Егор решил, что не старая она. Зеркало при дверях большое висело, а она мимо шла – случайно глянула и охнула!
Волосы чуть потрепанные с легкой сединой собраны в пучок, синий костюм спортивный с белыми лампасами – и фигура стройная.
А глаза совсем не те. Не ее глаза, наполненные тоской и угодливостью, а другие. Горят глаза, как озеро это синее. Совсем не старушечьи глаза.
Она смотрела на себя, стыдилась вида этого праздного и уж шибко городского и поражалась.
Неужели может быть она такой?
Подошла к печке, потрогала одежду на веревке. Хотелось, чтоб скорей просохли ее юбка и кофта. Непривычен был этот вид, уж слишком неприлично счастливой казалась она себе в этой одежде.
***
И к сыну в колонию Маня поехала опять в своем. Благодаря Наде поехала. Свидание ему не полагалось и оно было кратким.
Володя был удивлен, увидеть мать опять.
– Мать, так не уехала ты? Как же…
– Не уехала. Женщина мне хорошая попалась. С нею думала поедем до Москвы. С детками я помогаю.
– Мам, а я вот, – протянул ей пачку макарон, – Возьми от греха. Зря я… Только не свари, деньги там, – шепнул.
– Так ить пригодятся, сынок, – она уж решила, что деньги назад у Володи просить не будет. Ему нужнее.
Но деньги он вернул. Теперь хватило б ей на билеты сполна. Но …
– Сынок, а мне ведь Надя-то в избе в Озерском остаться предложила, присмотреть за домом. Да-а… Она и пенсию обещала сюда похлопотать. Она умная, Надя-то. За что не возьмется… Она б и сама осталась, да ведь работает. И Егорке в школу. Вот и говорит: «Оставайтесь, Марья Федотовна. Живите хошь всю жизнь. Дом этот уж бросили все. Уехали хозяева с этих мест.» Как думаешь, Вов?
– Мам, так ведь теперь больше свиданий нам и не положено. До зимы теперь…, – казалось, Володя не верил, искал смысл, раздумывал и, наконец, понял, – Так если ты рядом будешь, так… Так ведь это как воздуха глоток, мам…
– Вот и ладно. Нравится мне там. Дом хороший, озеро рядом. А Вене я напишу. Кабы не обиделся, – тревожилась Маня, – Валентина-то из-за пенсии разозлится, наверное. Как думаешь? Ох, жаль мне их, Володенька. Ох, жаль. Бедный Венечка. Сын ведь он мне. Только б не обиделся.
Сын смотрел на мать, прикусив губы, качал головой.
Когда его осудили, он всё думал, как заслужить прощение матери? Ни перед кем не чувствовал он свою вину так, как перед матерью.
А оказалось – любовь материнская живет по другим законам. Там нет обвинений, там всегда – оправдание и прощение.
И нет, не слабая мать и безвольная. Совсем нет. В этой любви ее живет огромная дарящая сила. Эта любовь ее по жизни и ведет, вселяет веру людям, согревает и делает их чище.
И вот только теперь он почувствовал, что всё в его жизни еще может быть хорошо. В глазах его загорелась жизнь, уходила из них пустота.
Главное, чтоб ждала его эта женщина. Женщина – мать.
А еще – научиться б у нее вот так вот безусловно любить.
***
Эпилог
» Здравствуй, Серафима Матвеевна. Пишет тебе старая твоя знакомая – Маня.
Как вы поживаете? Как там мой сынок Веня? Я ему пишу уж пятое письмо, а он не отвечает. Наверное, почта плохо работает или Людка чего мудрит. Передавай ему поклон.
Все у меня хорошо. Живу и радуюсь.
Озеро наше замерзло, пешком по нему ходить можно. Но для утей у меня полынья. Снегу нынче нанесло тьму – не успеваю двор чистить. А в доме тепло. Печь у меня знатная. Вечером ее затоплю, Лида-соседка придет, сидим с ней чай из самовара дуем да ветер слушаем.
Лёня иногда заезжает, любит он у меня ночевать. Это охранник молоденькой, я писала тебе. Да и девушка у него тут недалеко живет, женихается. А я всегда жду его.
А на новый год и Рождество жду Надю с детьми. Только переживает она за дороги – расчистят ли? Может договорится она, так и Володю увижу. Дал бы Бог.
Хорошо, что поехала я тогда. Вот осталась бы, и не узнала б, сколько людей вокруг живет хороших. Их, Сима, очень много.
А я дождусь сына, вот мы и заживем. Только б дождаться…»
***
Мать – это самое трогательное из всего, что есть на земле. Мать – это значит прощать и приносить себя в жертву /Ремарк/
На этом всё…
Ваш Рассеянный хореограф