… Долговязый, тощий мужчина услужливо отворил перед Степаном калитку, махнул вперед в приглашающем жесте своими костлявыми руками.
Степка подумал, что с такими манерами служить бы ему, этому мужику, швейцаром где–нибудь в отеле Метрополь или на худой конец толкаться у дверей какого–нибудь ресторанчика, провожать голодных посетителей к столикам, интересоваться, заказано ли у них, цокать языком, намекая, что мест–то может и не быть…
Но нет, Петр Васильевич не «служил», он, совершенно безработный, просто оказался в нужном месте в нужное время, да еще и племянница уехала. Красота!
Относительно недавно дядя Петя потерял работу кладовщиком на овощебазе в уже ставших ему родными перелазах.
Ушел он оттуда сам, пока не турнули «сверху», ушел потому, что уж очень хорошо умел продать налево десяток–два ящиков с недоспелой клубникой или лежалыми абрикосами. Была у дяди Пети своя клиентура, частники–предприниматели, народ мелкий, тоже ушлый, умеющий втюхать товар с гнильцой раззявам–городским фифочкам и полуслепым старухам. Остановится такой горе–предприниматель на энском километре шоссе, выставит свой товар, впереди – красота, а в заготовленных кузовках ягода похуже, и ждет. И обязательно все продаст. А потом его и след простынет… Выручку от своей левой торговли дядя Петя делил сам – себе, грузчикам, сторожу за молчание.
А потом сторожу стало мало, у него родилась внучка, аппетиты семьи возросли, а Петя в такое положение входить не стал, не пожалел ни сторожа Прокопыча, ни его новорожденную малютку Катьку, в прибавке отказал.
Прокопыч рассердился, написал на Петра Васильевича доносную бумагу, отнес, куда следует, стал ждать.
И через две недели Петр Васильевич, угрюмый, прямой, как жердь, бледный, с выпирающими из–под пергаментно–сухой кожи скулами, прошествовал через проходную, бросил на стол Прокопычу свой пропуск, ничего не сказал, посмотрел только тяжелым, мстительным взглядом, и был таков…
Он возник на крыльце Яковлевых в начале марта.
Приехал серый, в заношенном сюртуке и вытертых до блеска на коленях вельветовых штанах, толкнулся в калитку, потом, проникнув на участок и довольно оглядевшись, потоптался на крыльце Аниного домишка, постучал.
— Что долбить, если звонок есть! — услышал он недовольный женский голос.
— Так мы по–родственному, как к себе, чтобы обозначиться… — смял в руках виновато кепочку дядя Петя.
— Вы? — смерила его взглядом Анна, потуже запахнула шаль, что набросила поверх тонкого платья, красивого, шелкового, сине–бирюзового, маминого.
Петра Васильевича она терпеть не могла. Хитрый, скользкий, глазками так и зашнырял по дому.
Последний раз Аня видела его на похоронах родителей, тогда он, накатив водки, пустил скупую мужскую слезу, вытер ее рукавом замызганного пиджака, закусил сельдью, что поставила перед ним соседка, баба Ира, и сообщил, что дороже и ближе ушедших Марии Сергеевны и Федора Васильевича у него никогда не было.
Сидевшие тут же за столом горюющие сочувственно закивали. Коллеги по работе, соседи, знакомые, подруги — они–то не настолько «приближены», а вот этот дядя Петя да Аня – вот кто тут горюющие. Других родных и не нашлось, кто–то живет далеко, просто прислал телеграмму, кто–то тоже ушёл в мир иной. А дядя Петя вот прикатил, оплакал. И уточнил, что теперь с домом будет, что с участком…
Переночевал тогда, утром смел всё, что осталось с поминок, попросил завернуть с собой сыро–копченую да кусок мясного пирога. И уехал.
А вот теперь опять нарисовался.
…— Я… — плаксиво протянул Петр Васильевич. Я, детка. Вот как судьба–то повернулась, свела нас, соединила…
И замолчал, горько усмехнувшись.
— В смысле? — Ане было некогда, она уже хотела собираться в дорогу, в город, где и жила. А дом просто навещала, чтобы… Чтобы чуть–чуть прошла, заполнилась внутри эта пустота, черная, холодная. Родителей нет полгода, а ей все не легче. И кажется всякий раз, что колышется на окошке занавеска, потому что мама услышала скрип калитки и теперь смотрит, не Аня ли приехала. И скрипят под отцовскими ногами половицы в сенях: «Щас–щас, щас–щас…» Родные, теперь до боли, звуки. Аня приезжает, ищет их — мать с отцом, разговаривает с пустотой. И уезжает, потому что стало опять больно до стона, тихого, безысходного…
— Да вот так, детка… Сгорел мой домик, пшик! — Петр Васильевич щелкнул пальцами. — Дотла… Я по делам ушел, а тут короткое замыкание, вот беда и случилась… Ай, да что там говорить! Всё, всё пропало! Ладно, деньги, вещи – наживем, заработаем. А вот память… У меня же столько было папы твоего фотографий, столько… Ой, да что там говорить–то…
Махнул рукой, как рубанул, зажмурился, выжимая слезу. Слеза не шла, пришлось ущипнуть себя за нос, помогло. Глаза сразу увлажнились, заблестели.
— Вы совсем без всего? Без вещей? А документы? Да проходите, чего уж теперь… — строго велела Аня, посмотрев на наручные часики. Она уже опаздывала, электричка ждать не станет, а следующая только через два часа…
Дядя Петя, как только разрешили, быстро протиснулся мимо нее в сени, даже не разулся, прошел в комнату, огляделся, увидел на стене фотографии покойных брата и его жены, опустил голову, «поскорбил».
— Так где можно мне голову приклонить, Аннушка? — подобострастно приподнял он глаза на племянницу. Та была выше него на голову, рослая, красавица. В маму.
— То есть вы надолго? — уточнила она.
— Ну да… Погорелец я, Аня, беда… — опять безнадежно махнул рукой, опять скривился в печали, завздыхал.
Дядя Петя был прирожденный актер. «Очень артистичный мальчик!» — вот как про него говорила бабушка. Да–да! А про брата, Федьку, она так никогда не говорила, никогда! То–то же.
Ане не хотелось пускать Петра Васильевича, он ей не нравился. Не нравилось, как шарит по ней и комнате глазами, не нравился его в красных прожилках нос, пухлые, выпяченные вперед губы. Но… Но раз человек в беде, то, как он выглядит, не имеет значения!
— Да… Да… Ну тогда… Тогда располагайтесь… В этой комнате свободно, — показала она направо.
— Даже не знаю… Может мне в баньке? Стеснять буду, ты женщина молодая, поди… — Дядя Петя смущенно пожал плечиками, на что–то намекая.
Аня нахмурилась.
— Не станете вы меня стеснять! Я тут не живу, приезжаю только счетчики списывать, посмотреть, все ли в порядке. И к тому же…
Анна Федоровна собиралась на море. У подруги был домик недалеко от Сочи, Маринка часто звала Анечку к себе, но все не выдавалось свободного времени, а тут как раз отпуск, и Аня очень устала от пасмурного неба, от слякоти и унылых лиц таких же бледных людей, как и она сама. Но как оставить дом?..
А если дядя Петя тут останется, все станет проще, он приглядит. И Аня может спокойно уехать аж на два месяца, благо накопились дни отпуска и начальство не против, ведь можно поработать и «издалека».
— Мне надо будет скоро уехать довольно надолго, так что… Вы останетесь за старшего, — Аня несмело улыбнулась, потом посмотрела на часы, ее лицо тут же стало испуганным. — Я опоздаю на электричку! Господи! Словом, вы тут располагайтесь, я вам позвоню. Доеду и позвоню. И вы мне звоните, вот мой номер!
Женщина быстро написала на листочке свой телефон, вложила в страдальчески протянутую руку дяди.
— Беги, беги, Анечка! Да и дождь опять зарядит скоро… Беги, счастливо! Спасибо тебе за доброту, спасибо, что приютила, девочка! Спа…
Он все причитал и охал, охал и причитал, благодарил, крестил Анину спину, кивал, махал рукой, а потом, когда фигурка Анны Федоровны совсем спряталась в сумерки, довольно улыбнулся.
— Жить – хорошо! А хорошо жить ещё лучше! — кивнул он сам себе и пошел на кухню проверить, что в холодильнике.
В темноте коридорчика зацепился за что–то ногой, чертыхнулся от боли, нащупал пальцами выключатель.
Часы, напольные, в деревянном корпусе, старые. Кто–то приволок их как трофей, еще с Отечественной. Отец, ду рак, хранил, полировал дерево, пылинки сдувал, часы считались памятью о деде и его фронтовых друзьях. А Петька эти часы ненавидел. Иногда ему казалось, что отец возится с ними больше, чем с живыми людьми.
Как–то часы сломались, что–то в их нутре дзинькнуло, заскрипело, и маятник остановился. Отец ,серый, с трясущимися руками, как будто кто–то умер, стал звонить мастерам, уговаривал приехать, починить. Но никто в «Липовый цвет» ехать не хотел.
— Привозите, посмотрим! — бурчали в ответ на уговоры отца.
— Да как же привозить?! Они старинные, их и трогать–то страшно. Вы же мастер, вы сами должны понимать!.. Они…
— Тогда продайте, купите себе обычные и не морочьте мне голову! Ну сколько вы мне заплатите? — вредничал мастер.
Отец называл цену, на том конце телефонного провода усмехались и слали отца с его «трофейными» ко всем чертям.
С тех пор часы так и стояли в коридоре, накрытые специальным чехлом – от пыли, от солнечного света, дабы сохранились.
Петька бы давно их продал, всё же раритет, даже гравировка какая–то имеется! Но родня не разрешала. И невдомек им было, всем этим людишкам, что это Петя часики сломал, отцу в отместку. Василий выпорол сына за разбитое в школе окно. А это не Петя его разбил, вернее, не он один, камнями кидались вместе с Федей, а свалили все на Петра. Ну вот и получайте ответочку! Получайте часики свои, вот! И сломал. Отвинтил крышечку, пару раз ударил отверткой по каким–то шестерёнкам, прикрутил крышечку обратно, даже царапинки снаружи не оставил. Мастер!
И вот теперь эти часы больно саданули по ноге, по выпирающей на большом пальце косточке. Саданули углом так, что Петр Васильевич захромал, а потом хитро усмехнулся.
— Вот мы с вами и поквитаемся. Анька, поди, и не заметит, продам, денежки будут. Продам! — так подумал он и, радостный, пошел все же на кухню. В животе неприятно урчало и сжималось, а горло просило «орошения». Интересно, Анька держит тут спиртное?
Пошарил на полках в шкафчике.
Держит! Боже правый, да тут райский нектар, все сплошь заграничный. Коньяк, виски, что–то ещё, Петя не разобрал…
Да что удивляться–то?! Анька дева старая, страшная, запивает судьбину свою горькую, поэтому и держит такой бар!
Петру Васильевичу нравилось это слово – бар. «Иностранское», какое–то богатое что ли, вальяжное.
Петр Васильевич даже как будто попробовал на вкус, стоя перед потускневшим зеркалом, фразочки: «Пойду, посмотрю в баре… Да было что–то в баре, глянуть надо… Водки не держим, в баре только благородное…» И так далее. Вышло, на его взгляд, очень хорошо. Отражение довольно кивнуло – превосходно!
В холодильнике нашлись сардины в консервной банке, заветренная колбаса, конфеты. Чем не закуска?! Хлеба бы… Хлебушек всему голова! Ну уж ладно. Тащиться в магазин под дождем не хотелось. И так сойдет. Главное, что есть БАР! Петр Васильевич уселся за стол и стал отмечать свое новоселье. Над столом, как и в его детстве, горела лампа под кремовым абажуром, а по стенам плясали теперь тени от Петиной головы, вытянутые, жирафьи. И Петя даже закурил, как хорошо он сидел, как уютно. И прожег папиросой клеенку, но ничуть не расстроился. На счастье!..
…Анна Федоровна опомнилась, только когда уже ехала в электричке. Дурочка! Ну какая ж она дурочка! Надо было хотя бы документы посмотреть у этого дяди Пети! А то пустила в дом, оставила его там, разрешила пожить, а разве так можно?! Безответственно как–то! Хотя…
Дядю Петю она знала. В её детстве он приезжал к ним в дом, долго ел на кухне, сметал все, что подавала мать, а потом смачно рыгал, нахваливая мамину стряпню. Он часто шутил над маленькой Аней: то протянет конфету, Аня обрадуется, схватит, а это только фантик. То сунет руку в мешок, который принес с собой, ворошит там, говорит, что притащил котенка. Аня вытянет шею, ждет, когда ей в руки посадят маленький теплый комочек, а дядя вынимает кисть руки, сложенную кукишем, и смеется…
Потом он поссорился с братом, много лет не приезжал, звонил иногда только, поздравлял с праздниками, исключительно государственными, про день рождения Федора или его жены, а уж тем более племянницы как будто забывал.
Много лет с тех пор прошло, у Ани своя жизнь, матери с отцом нет в живых, и как будто пора забыть все распри и обиды. Ан нет, не получается.
Но дядя Петя – родственник, и он попал в беду, страшную, ужасно какую! Пожар – это большое горе.
Аня однажды видела, как горит деревенский дом. Она была маленькая, пряталась за маму, смотрела широко распахнутыми глазенками, а там, у самого огненного пятна, рыдала и кричала истошно бедолага–хозяйка, пьяница тетя Поля.
— Сама виновата! Сама ты всё… — хмурились соседи, чьи дома тоже могли загореться.
А тетя Поля ползала на коленях и рвала, била землю руками. Её, тетю Полю, потом забрали в больницу.
Дом её еще долго так и стоял черными головешками, пока не приехал бульдозер и не сравнял его с землей. Тетю Полю больше никто никогда не видел…
Анна Федоровна передернула плечами. Да, она поступила правильно, что пустила дядю Петю пожить. Это по–человечески, это хорошо.
Немного успокоившись, Аня принялась смотреть в окно, за которым мелькали коричнево–черные, намокшие от дождя стволы деревьев, столбы, домики, кое–как приютившиеся по обочине, огни автострады с ползущей по ней гусеницей застрявших в пробке автомобилей. Ничего, скоро отпуск, скоро всё наладится, надо подождать совсем немного!..
…Петр Васильевич быстро освоился в доме, утром сходил в магазин. Местная продавщица Женечка, женщина дородная, розовощекая, сладкая во всех отношениях, приятная для глаз, сразу приметила нового человека, полезла с расспросами. Пётр таиться не стал, поведал грустную историю о пожаре, о том, как «все имущество, дорогая моя Женя, всё сгорело в лютом безудержном пламени», хорошо, что сам он в доме не был, а то погиб бы… И вот теперь остановился у племянницы.
— Так вы у Аннушки теперь? А сама она что? Здесь? — почему–то обрадовалась Евгения.
— Нет, что вы! Она женщина городская, уехала. Дела… — развел руками дядя Петя, выбрал кусок колбасы пожирнее, взял еще хлеба, яиц, плитку шоколада и, попрощавшись, ушел.
Дома бросил на сковороду крягляши колбаски, которые тут же весело зашкварчали, попыхивая по бокам, залил все это яйцом, присыпал солью и сел ждать, пока пожарится. Потом плеснул в рюмку водочки – Женин подарок — и выпил «за здоровье». Чье? Прежде всего свое собственное.
— Налаживается жизнь. Да! — протянул он, оглядывая дом.
Давно он хотел попасть сюда. И случилось. Это хорошо. Всё же обставил он брата. Давно обиду таил, что дом отцовский Федьке остался. «А теперь вот, Феденька! Где ты и где я!» — довольно подумал Петр Васильевич, хлопнул еще рюмку, крякнул и занюхал потной своей рубахой…
Аня приезжала еще пару раз, подметила, что в сенях как будто прибрались, переставили что–то, что–то пропало, но это всё не важно. Главное, что за домом приглядывают, можно спокойно ехать в отпуск!
— Да ты, Аня, не беспокойся. Всё будет хорошо! Отдыхай, дыши, купайся, а я тут за старшего буду. Пока! Пока! — Дядя Петя захлопнул перед Аниным носом калитку, она услышала, как шкрябнул засов.
И уехала…
…Степан, грязный, промокший насквозь, провозившийся с машиной, но так и не починивший её, медленно в тот вечер шел по центральной улице «Липового цвета», оглядывая дома по обе стороны от дороги. Что–то заброшено, что–то выставлено на продажу, где–то за шторками горит под потолком лампочка, значит обитатели есть, сидят, спряталась только, не кажут нос в стылый, набухший влагой воздух.
Надо где–то осесть, хотя бы на эту ночь, а завтра уж определиться, что делать дальше, как и где провести отпуск.
Степан любил вот такие спонтанные поездки, просто срывался с места, уезжал, прокладывая путь по навигатору, глядел в окно, любовался красотой бескрайних, ровно вспаханных русских полей, ярко–алых закатов и нежно–розовых восходов, синевой маячивших вдалеке еловых лесов…И всегда находилось ему местечко на недельку–другую, домик, избушка, забытая богом гостиница в поселке или у станции. Но сейчас все пошло не так. Степкина верная подруга, темно–синего цвета «Шкода», сломалась, фыркнула пару раз, взвизгнула тормозами и встала, как вкопанная.
Пока приехал эвакуатор, пока оформили документы… До «Липового цвета» Степан добрался только к вечеру.
Петр Васильевич окликнул его, стоя у забора.
— Что–то ищите? — осведомился он. — Подсказать?
— Добрый вечер, отец, — Степан посчитал, что такое обращение к «деревенскому» – «отец» — будет весьма подходящим. — Мне бы переночевать где… Я случайно тут, путешествую, но машина вот сломалась, я, честно говоря, продрог и…
Степка показал на свои промокшие ботинки.
А дядя Петя их уже подметил. И то, что ботинки, да и джинсы на чужаке дорогие, фасонистые, заметил тоже.
— Комнату снять хотите? Так–так–так… — протянул дядя Петя, как будто размышляя, затянулся папиросой, почесал затылок, а потом махнул рукой. — Да хоть у меня остановитесь! Дом большой, я тут один, Анька, племянница моя, того–с… Ну, на излечении! На море. Еле путевку выбил ей. А больше никто тут и не живет. Буду рад компании.
— Вы сдадите комнату? Мне? — удивился почему–то Степа, засомневался, но уж очень уютно горели за забором окошки, тепло и по–домашнему. — Отлично! Ведите! О цене договоримся.
Петр Васильевич довольно потер руки, отворил калитку, приглашая на участок. Вот тогда Степа и подумал про него, что дяде Пете бы работать в Метрополе…
… — Вот тут свободная комната у нас. Располагайтесь. Я чайник поставлю, согреетесь! — Петр Васильевич вспомнил про Анин бар, улыбнулся. К месту всё, ох как к месту!..
Когда доели картошку с тушенкой и выпили коньяку, по телу Степана разлилось приятное тепло, ноги в сухих носках потяжелели, размякли, словно тесто в деревянной квашне. И никуда не хотелось идти, и даже этот тощий, костлявый дядька с бегающими глазками стал казаться Степану добрым, хорошим, почти родным.
— А знаете! — вдруг хлопнул себя по колену дядя Петя. — А живите тут, сколько надо. Я вам целый дом сдам. А сам переберусь к знакомой. Давно, знаете ли, зовет, вроде как отношения у нас… — разоткровенничался мужчина. — Ну и… А вы живите. Вы же в отпуске? Надолго?
Степан кивнул. Да, он сбежал из города потому что нервы не к черту, потому что всё надоело и этот, знаете ли, стресс…
— Тогда тем более! И… И если что мешает, вы прям выбрасывайте. Да–да! Анька, как вернется, моя, все ж… Эх! — с горечью махнул рукой дядя Петя, потом, оглянувшись, как будто кто–то их мог подслушать, продолжил шепотом:
— Анька у меня бедовая… В отца она, в брата моего, понимаете?
Степан не понимал, но усердно кивал, видя, что хозяин дома совсем «поплыл», того гляди, уснет.
Выпили за здоровье Анны Федоровны, посидели еще, спели «И за борт ее бросает…», потом Степа дал задаток, Петр Васильевич, послюнявив палец, пересчитал купюры, сунул из во внутренний карман пиджака, кивнул и был таков.
Евгения Андреевна приняла его немного удивленно, смущенно отступила, впуская в дом, а потом в сумраке сеней взвизгнула от крепких, как два каната, объятий Петиных рук, зарделась от его жадного, мокрого поцелуя. И оставила Петю у себя. Наконец–то не одна…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >