Дома её ждал новый удар. Катя, не раздеваясь, взяла телефон и при всех — при матери при старшем брате Диме, который приехал на выходные, с вызовом сказала в трубку Денису:
— Всё, я решила. Мы будем рожать. Мать против, но психолог сказала, что это правильно. Мы справимся, правда?
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Елена выхватила у неё телефон, услышала в трубке радостное «конечно, котенок, я тебя люблю!» и швырнула аппарат на диван.
— Ты с ума сошла! — заорала она. — Ты будешь рожать, а кто будет этого ребёнка растить? Я? Я, по-твоему, должна бросить работу и сидеть с твоим младенцем? Между прочим, я своё отнянчила! Мне сорок три года, я хочу жить для себя! Хочу наконец выдохнуть, а не снова в пелёнки!
Катя подняла на неё свои серые глаза, и в них не было ни капли сомнения, только уверенность, которую так хорошо прокачал грамотный психолог.
— Я сама буду растить. Ты не обязана помогать. Я найду работу, буду учиться дистанционно. Мы с Денисом всё придумаем.
— Где ты найдёшь работу, Катя? Ты кто? Кому ты нужна с твоим неполным средним? На заводе за двадцать тысяч? И кто тогда с ребёнком сидеть будет? Ребёнка нельзя одного оставлять, ты в курсе? Или ты его в ясли в годик отдашь? А ты знаешь, сколько сейчас ясли стоят? Ползарплаты, если не больше!
Дима, старший сын, который учился на первом курсе и считал себя взрослым и рассудительным, попытался вмешаться:
— Мам, давай спокойно, без крика. Может, правда, не всё так плохо? Если Катя хочет…
— Ты вообще молчи! — рявкнула на него Елена. — Ты на моей шее висишь, я тебе за общагу плачу, на продукты даю! Тоже мне, советчик нашёлся!
Она перевела взгляд на Катю, и в этом взгляде было столько материнского отчаяния, что, казалось, воздух в комнате стал тяжелее.
— Послушай меня, дочь. Я тебя вырастила, я тебя люблю, я хочу для тебя лучшего. Но я не могу больше тащить на себе эту ношу. У меня сил нет. Ни моральных, ни финансовых. Ты хочешь рожать — рожай. Но знай: я не буду сидеть с твоим ребёнком. Я не буду кормить, одевать, возить по врачам. Я не буду по ночам вставать к нему. Я своё отнянчила. Ты решила стать взрослой — будь ей. Сама отвечай за свои решения.
Катя внезапно побледнела. Она, видимо, в своих розовых планах на материнство всегда подразумевала, что мать будет рядом, что мать поможет, что мать в конце концов не сможет смотреть, как внук голодает или ходит в грязных подгузниках, и возьмёт всё на себя. И сейчас, когда этот негласный договор был расторгнут прямо на её глазах, что-то в её уверенности дало трещину.
Но отступать было поздно. Она уже сказала Денису, уже настроилась, уже получила благословение от психолога. Отступать — значит признать, что мать была права. А признавать это Катя не собиралась.
— И пожалуйста, — сказала она дрожащим голосом, но с вызовом. — Сама так сама. Я справлюсь.
Через три дня Елена пошла в школу к классному руководителю. Та, услышав новость, охнула и схватилась за сердце.
— Господи, Елена Михайловна, да как же так? Катя же отличница, олимпиадница, мы на неё такие надежды возлагали… А этот Денис, вечно с ним проблемы, успеваемость хромает, тройки по русскому, мать вызывали…
— А с родителями его вы говорили? — спросила Елена Михайловна.
— Говорила. Ирина Викторовна сказала, что мальчик у неё хороший, просто школа не его. Он пойдёт в колледж, ему это всё не надо. А тут… беременность… Я в шоке. Ну, дети и дети, бывает, конечно, но чтобы так радоваться…
Антонина Павловна помолчала, потом спросила тихо:
— А к психологу вы водили? Может, школьный наш? У нас хорошая девочка, молодая, современная, она бы поговорила.
— Водила, — горько усмехнулась Елена Михайловна. — К частному. Она её ещё больше настроила. Сказала, что материнство — это предназначение женщины и что я не имею права давить.
Антонина Павловна поджала губы, покачала головой и сказала то, что окончательно добило Елену:
— Знаете, я вчера на совещании слышала разговор завучей. У нас в городе уже второй случай за месяц, когда психолог уговаривает подростков рожать. Одна девочка из другой школы родила в четырнадцать, теперь бабушка с ребенком сидит, потому что у родителей мальчика денег нет. Другая… в общем, это какая-то тенденция. Ходят слухи, что психологи получают откаты от каких-то центров материнства, или от благотворительных фондов, которые пропагандируют отказ от абортов. Не знаю, правда ли, но слухи такие ходят.
Елена вышла из школы в состоянии, близком к обмороку. «Откаты», — думала она, садясь в машину. — «Она получает деньги за то, что уговаривает детей не делать аборт? За то, что толкает их в материнство, которое они не потянут? А мне потом расхлёбывай?»
Она нашла в интернете сайт Оксаны Борисовны. Прочитала отзывы — все как один восторженные: «Спасибо, что помогли сохранить беременность», «Спасибо, что не дали сделать аборт, теперь у меня двое прекрасных детей», «Лучший психолог по семейным вопросам, спасла наш брак и моего малыша». Елена Михайловна пролистала страницу «Услуги и цены» и заметила внизу мелким шрифтом партнёрскую ссылку на какой-то «Центр поддержки семьи «Росток» — организацию, которая, если верить сайту, помогала молодым матерям с жильём, вещами и продуктами, но, судя по отзывам в городских пабликах, помощь была копеечной и требовала кучи справок и беготни.
Вот оно. Вот как это работает. Психолог приводит клиентку — сохраняет беременность — направляет в центр поддержки — получает свои проценты. А ребёнок, мать-подросток, бабушка, которая вынуждена бросить работу и нянчить внука, — это всё так, детали, издержки профессии, не его дело.
Вечером того же дня Елена снова позвонила Ирине Викторовне. Разговор был коротким и жёстким.
— Ирина, вы будете помогать материально? Конкретно, сколько и когда?
— Ну, мы подумаем… Денис вот хочет летом работать пойти… может, к дяде на стройку…
— Это не ответ. Мне нужны деньги на ребёнка уже через семь месяцев. Коляска, кроватка, пелёнки, памперсы — это всё не бесплатно. И питание, и врачи. Вы готовы платить половину?
— Елена Михайловна, ну зачем вы так грубо… дети сами как-нибудь…
— Сами не как-нибудь! — заорала Елена в трубку, не сдерживаясь больше. — Я не собираюсь тянуть вашего внука на свои деньги! У меня трое своих, у меня кредит за ремонт! Если вы не готовы вкладываться — скажите сразу, и я пойду в суд устанавливать отцовство и взыскивать алименты. Алименты, Ирина, с зарплаты вашего мужа-водителя и с будущей зарплаты вашего сына-школьника. Вы этого хотите?
Ирина впервые за все эти разговоры растерялась. Она, видимо, всерьёз полагала, что Елена Михайловна, как любящая бабушка, в конце концов смягчится и всё возьмёт на себя. А они будут приходит раз в месяц с пакетом яблок и говорить «ой, какой хороший мальчик». Но когда прозвучало слово «алименты», реальность ударила по-настоящему.
— Мы подумаем, — быстро сказала Ирина и повесила трубку.
Катя тем временем становилась всё более неуправляемой. Она перестала делать уроки, потому что «всё равно скоро декрет и зачем ей эта химия с физикой, она будет мамой». Она требовала, чтобы мать записала её в женскую консультацию, купила витамины для беременных и специальное бельё. Она говорила о ребёнке как о свершившемся факте, о Денисе — как о муже и кормильце, хотя он в свои шестнадцать не мог заработать даже на пачку памперсов, потому что всё свободное время проводил в телефоне или за игровой приставкой.
— Ты хоть знаешь, сколько стоит детская коляска? — спросила её Елена однажды, когда Катя очередной раз завела разговор о приданом.
— Ну, тысяч пять, наверное, — пожала плечами Катя.
— Пять тысяч? — Елена Михайловна горько рассмеялась. — Хорошая коляска стоит от тридцати тысяч. Кроватка от десяти. Памперсы — по две тысячи пачка, в месяц надо минимум четыре. Смеси, если не будет грудного молока, по три тысячи банка, её хватит на неделю. Ты где возьмёшь эти деньги?
Катя замолчала, но не сдалась. Она полезла в телефон, что-то быстро набрала и сказала с вызовом:
— Денис сказал, что летом пойдёт работать. И его папа обещал помочь.
— Помочь — это сколько? Тысячу рублей? Десять тысяч? Ты понимаешь, что ребёнок в первый год жизни стоит минимум двести тысяч, а если считать с колясками и кроватками — то все триста? И это без учёта того, что тебе самой нужно есть, одеваться, лечиться? Откуда ты возьмёшь эти деньги?
Катя не ответила. Она просто встала, ушла в свою комнату и закрылась. Через час Елена услышала, как дочь говорит по телефону. Она подошла к двери и прислушалась.
— Оксана Борисовна, здравствуйте… Да, это Катя… Извините, что беспокою… Мама опять кричала, говорила про деньги… Да, я помню, что вы сказали про внутреннюю силу… Но я боюсь… А если я не справлюсь?.. Что?.. Правда?.. Вы так думаете?.. Спасибо вам огромное, вы меня так успокоили… До свидания.
Елена отошла от двери с бешено колотящимся сердцем. Психолог продолжает с ней разговаривать. Продолжает настраивать против матери. Продолжает вливать в неё эту отраву про «внутреннюю силу» и «предназначение», в то время как реальная жизнь стоит на пороге и ждёт, когда Катя сделает шаг в пропасть.
На следующий день Елена поехала в тот самый «Центр поддержки семьи «Росток», чья ссылка висела на сайте психолога. Это оказалась маленькая конторка в подвале жилого дома. Внутри сидела женщина лет пятидесяти в старом свитере, пила дешёвый растворимый кофе и заполняла бумаги.
— Здравствуйте, — сказала Елена Михайловна. — Вы сотрудничаете с психологом Оксаной Борисовной?
Женщина подняла глаза, окинула её взглядом и ответила с настороженностью:
— У нас много партнёров. А вы по какому вопросу?
— У меня дочь пятнадцати лет беременна. Ваша Оксана Борисовна уговорила её рожать, а теперь я не знаю, что делать. Вы будете помогать материально? Деньгами? Жильём? Или только добрыми советами?
Женщина вздохнула и достала стопку буклетов.
— Мы помогаем консультациями, вещами б/у, продуктами от спонсоров. Если нужна коляска — можем дать, но только старую, какую принесут. Деньгами не помогаем. Жильём нет. Направляем в кризисные центры, но там очереди.
Елена взяла буклет, прочитала его и положила обратно. «Помощь» сводилась к старой одежде, просроченным продуктам от сетевых магазинов и бесплатным юридическим консультациям, которые не стоили ничего, потому что юристом там работал доброволец-студент, который сам ничего не умел.
Она вышла из подвала, села в машину и заплакала. Плакала громко, навзрыд, как не плакала даже в день, когда ушёл муж. Потому что поняла: никто не поможет. Ни родители мальчика со своими обещаниями «помочь, чем сможем», ни психолог с её красивыми речами, ни центр поддержки с буклетами. Помогать придётся ей. Ей одной. Снова. После того как она вырастила троих почти в одиночку, вытянула их на свои копейки, дала образование, водила по репетиторам.
А теперь четвёртый. И не просто четвёртый, а новорождённый, который будет орать по ночам, которого нужно будет кормить, мыть, одевать, водить по врачам, ставить прививки, а потом ещё и в школу собирать, когда ей уже будет под пятьдесят. И всё это время Катя будет учиться — если не забросит учёбу окончательно, потому что с младенцем на руках учиться невозможно.
Вечером она пришла домой, застала Катю за разговором с Денисом — они обсуждали имена для ребёнка. Девочку хотели назвать Софией, мальчика — Дмитрием. Говорили о том, как будут гулять с коляской в парке, как купят квартиру, когда Денис окончит колледж и устроится на нормальную работу.
Елена слушала этот разговор, стоя в коридоре. Она могла бы сейчас войти, разбить их розовые мечты вдребезги, рассказать, сколько на самом деле стоит жизнь, сколько бессонных ночей, сколько слёз, сколько боли. Но она понимала, что не достучится. Психолог уже сделал своё дело — закрепил в голове у ребёнка мысль, что материнство — это прекрасно, что любовь всё преодолеет, что мать обязана помогать, потому что это её внук, её кровь.
— Катя, — позвала она тихо.
Катя вышла из комнаты, и в её глазах уже не было той вражды, что раньше.
— Что, мама?
Елена посмотрела на её живот, на этот маленький холмик, где росла новая жизнь, и сказала то, что решила для себя после сегодняшнего дня:
— Я не буду сидеть с твоим ребёнком. Не буду вставать по ночам. Не буду покупать памперсы. Ты хочешь быть мамой — будь. Но учти: я своё отнянчила. Я буду помогать только тем, что пущу тебя жить в своей квартире. Остальное — твоё. Денис хочет семью — пусть зарабатывает. Его родители хотят внука — пусть помогают. А я вышла из этого. Ясно?
Катя кивнула. И в этом кивке не было уверенности, не было внутренней силы, которую обещал психолог. Был только страх.
— Ясно, — прошептала она. И пошла в свою комнату, к Денису.
Через три дня Елена Михайловна подала заявление в Департамент образования с жалобой на психолога Оксану Борисовну. Приложила аудиозапись консультации. Катя включила диктофон на телефоне, потому что мать попросила. «Для истории», — сказала тогда Елена. «Чтобы ты потом вспомнила, что тебе говорили». Теперь эта запись стала единственным оружием против человека, который красивыми словами сломал жизнь её дочери.
Будет ли толк — неизвестно. Но биться она будет до конца. Потому что если она сейчас сдастся, то кто защитит её девочку от тех, кто прикрывается дипломами и говорит о «предназначении».
Автор Ирина Ас.
Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.