И однажды выскочил на двор Гришка с криком.
– Ма! Ма! Батя с дядь Федей лупцуются!
Когда влетела Татьяна в дом, Борис держал Федора за грудки, прижав к печи. Оба растрепанные, раскрасневшиеся. Только лицо у Бориса – вот-вот убьет, а Федор упрям и обижен, смотрит на Бориса прямо и без испуга.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
– Ножик свой не хочешь достать, а? Прирезать меня не хочешь? – кричал Борис.
– Боренька, отпусти! – кинулась к мужу Татьяна.
Он ослабил хватку, оттолкнул Федора, тот упал боком на скамью.
– Ну, что вы никак не поделите, а? Ну, как же так?! – причитала Татьяна, – Детей мне перепугали!
Борис сунул ноги в сапоги, хлопнул дверью и вышел из дома. Татьяна посмотрела на Федю, схватила пиджак и кепку Бориса и помчалась за ним. Он уж широко шагал по улице.
– Борь! Борь! Да постой ты! Не ершись, – догнала.
Он остановился, взял и надел пиджак, кепку.
– Ну, чего вам делить-то, Борь? Ну..
– Вот что, Татьяна, решай! Либо – я, либо – он. Не буду я с ним под одной крышей жить. Так и знай. Тебе решать, – и зашагал дальше…
А Таня так и осталась стоять на тропе, оторопело смотрела ему вслед. Это как это: «он или я»? Это же и Федин дом, родительский их с Федей дом…
Она схватилась за забор, опустила голову. Хоть бы не упасть. От слов мужа помутилось в голове.
Разве можно так? Жили-жили… А дети?
Татьяна потянула в себя теплый вечерний воздух и потихоньку направилась домой. Голова ее кружилась, и никакого решения сейчас принимать она не могла.
Вошла в дом – и в постель. Рядом бегала Лена, принесла ей молока. Стало легче и вдруг накатили слезами обиды на мужа. И, начиная с дня сегодняшнего, покатились в прошлое снежным комом. Вспоминались прежние обиды, едкие его слова, унижения. И не так, чтоб были они столь значительными, а вот сейчас вдруг разбухли как хлеб в воде, размножились и надавили на сердце.
Вошел к ней в комнату Федор, сел в ноги на постель. Она смотрела на него: бледный, несчастный.
– Ты прости нас, сестренка. Не огорчайся. Уеду я завтра. Ты только б денег мне одолжила немного. Заработаю – верну.
– Куда это, интересно?
– Да ведь в мире полно мест, а я теперь человек свободный. Справка имеется. Только рубля три на билет одолжи.
Татьяна села на постели.
– Нельзя же тебе. Справку не даст председатель, а паспорта у тебя нет. Чего ты удумал?
– Так завербоваться можно. Найду чего, может. Ты не переживай. Есть у меня друзья, помогут.
Татьяна смотрела на брата. Кто ж его такого завербует? Врет, успокаивает. Какие друзья? Ничего он не решил, просто решил не мешать сестре.
– Не дам никаких денег! – сказала жестко, – Останешься. Не хочу ничего слышать. Твой это дом. И папка с мамкой так бы сказали. Ты, Федь, не слушай никого. Домой ты вернулся, дома и живи. Хватит уж – настрадался.
– Ведь не примет меня Борис все равно, – качал головой Федор.
– А вот мы и посмотрим, – она помолчала, молчал и Федор, – Я вот думала тут, Федь. Может, ты нам тоже нужен был, чтобы разобраться.
– В чем, Тань?
– В жизни, – не умела Таня сказать, но первый раз почувствовала, что настал в их с Борисом отношениях перелом, та самая проверка, которая все и решит. Что должен он начать и с нею считаться, слушать ее мнение. А коли нет – быть беде.
Не уступит она сейчас Борису. Есть вещи, в которых уступать нельзя.
***
Борис домой не шел два дня. Не шел, и не встречались нигде.
Наступала пора покоса. Выходили они на покос всем поселком. Июнь встал жарким, травы уродилось на славу.
Борис всегда косил с Таней рядом. Приносили они с бабами с утренней дойки молока, поили мужиков, и уж потом косили и сами.
Всегда брала Таня ему чистую рубаху.
Борис косил, поглядывал на дорогу. Догадается ли о рубахе нынче? Вот сегодня и решится все, чувствовал он. Поговорят, поплачет она. Согласится с его доводами. Чай, уж извелась вся за эти два дня.
Наконец, показались бабы, платки белые. Покучковались, пошли по лугу. Косовье упер он в землю острым концом и осторожно, положив брусок на лезвие, начал точить косу и наблюдать.
Вжик, вжик, вжик…
И вдруг увидел Таню. Шла она по лугу с крынкой и рубахой в другую сторону. Не к нему. Он присмотрелся – Федор. Отстав от всех, вел свою полосу и Федька.
Борис плюнул и с двойным упорством начал косить дальше.
– Эй, Борька! Куды ты прешь! Пятки покосишь! – окликнули его вскоре.
Оглянулся на кричащих – к нему шла жена. Несла молоко и рубаху. Он отвернулся и начал косить дальше.
– Борь, остановись! – позвала она и протянула крынку.
Он посмотрел на нее исподлобья, взял и глотнул молока.
– Рубаху на березу повесь, потом я.
Татьяна кивнула, пошла, так ничего и не сказав. Он смотрел ей в спину: льняная голова гладко зачесана и, платок на плечах. Толстая, туго заплетенная коса с красной лентой спадает на поясницу.
Он любил ее, свою Таню. Он боялся, что так она и уйдет сейчас, ничего не сказав.
– Тань, – окликнул он, она обернулась, – Ты что-то решила? – спросил, глядя в сторону.
– Решила, – она тряхнула головой, словно пробуждаясь от сна, – Федя дома будет, Борь. А ты уж решай.
Борис кивнул как будто не своею головой, отвернулся взмахнул косой. Защемило сердце, он и не помнил, как делал первые взмахи.
Сказать, что был удивлен – ничего не сказать. Он был унижен, растоптан, обида лилась через край. Хоть плачь.
Вот она… вот она ее суть и вылилась. Столько лет он подымал этот их дряхлый дом! Столько труда вложил, столько ночей не спал, все думал, как сделать жизнь семьи его лучше.
А его – вот так. Можно сказать, выставили за порог.
И ради кого? Ради этого – в первые же дни сдавшегося фашистам слабака!
Ох, аж трава расплывалась перед глазами, пот это или…
Мысли его бились, не давали покоя, потому что понимал, что не совсем прав. Да-а… угоняли в Германию тысячу пленных. И не все там предатели. Так было. И у них в бригаде Демьян Макаров был в плену. Воевал еще в первую мировую, героем был, а тут – сразу в плен попал. Много рассказывал о жизни в лагере. Страшны его рассказы.
Но вот почему-то именно на Федьку росло зло.
Душа Бориса металась и маялась. Он то решал, что это конец их жизни с Таней, то жалел о содеянном. Оттого злился на себя и окружающих.
– Зря ты, Борька, – распуская веревки на возу, сказал ему дядька Трофим, – Зря на Федьку злишься. Хороший ведь мужик, грамотный он, выучился до войны.
– Отвяжись, дядь Трофим, и без тебя тошно.
Передумает еще, – думал он, – сама прибежит.
А он пока и на стане полевом поживет. Хорошо там, есть всё, да и к полю ближе.
Усталые, красные, но довольные все возвращались с покоса. И только Борис был хмур.
***
Время шло, уже и июль на носу. А Борис все жил на стане.
Таня разлуку эту переживала очень, но крепилась. Не гнала ведь, сам ушел. А с Федей жили дружно. Ясно, хозяин он не тот, зато дети от него не отходили, готов был с ними заниматься и день и ночь. Серость его с лица уходила, побрился и отмылся. Но никуда еще не делся простудный кашель, да и худоба так и оставалась. Видать, посадил желудок в плену и лагерях.
В июле на вечерней дойке бабы, как обычно, болтали и смеялись. Стучали струи молока по подойникам.
Татьяна слушала их разговор. Что-то сегодня чувствовала она себя неважно. Натаскала вчера ведер на баню, помогала Феде.
– О-ох! И где я те мужика найду, чтоб родить? И рада б…, – смеялась одинокая Римма.
– А некоторые зря время не теряют, – вставила Людмила.
– Ясно. Кто теряет, кто находит. Нынче мужики на дороге не валяются, их держать надобно.
– А ты вон к Таньке в гости сходи, Федька у нее там свободный.
– Федька? Да он ни на кого не смотрит, сам еще в себя приходит. А вот… , – бабы зашептались, захихикали.
– А чего шептаться! – отрезала правдолюбка Надежда, – Чего шептаться-то. Подруги мы или нет? Тань, – окликнула она Татьяну, – Знаешь ли, что Борька твой к Валентине Дерюгиной лыжи навострил.
– Кто-о? – вышла Люба, – Кто навострил-то? Да она сама на него вешается. Знай горшки ему на стан таскает. Чужой мужик, а она…
Бабы еще спорили, кто там на кого вешается, а у Тани зазвенело в ушах. Она подхватила подойник, слила молоко и вышла на крыльцо.
Солнце перекрыло накатившейся тучкой. Встала она у ворот, держась за столб. Вот только б не упасть. Но клен в глазах поплыл. Руки скользнули, и она почувствовала, что опрокидывается.
В себя она пришла. Вокруг бабы хлопочут, кто-то побежал за повозкой. Она встала, отвернув лицо от баб, прижавшись к косяку, тихо заплакала. Ноги и подол ее — в навозе.
Ее усадили, а потом и вовсе положили в телегу и отправили в больницу.
– Не слушай ты их, – шепнула Люба, – Не такой твой Борька. Не слушай, Тань…
– Не мой, – шепнула Таня тихо, и телега тронулась.
***
Когда весть долетела до Федора, хотел было он сразу ехать в больницу. Да время вечернее – пока туда доберешься, уж и ночь.
Тогда побежал он на стан.
Освещенные окна Шумилова смотрели на долину реки, на низкие срубы банек. Зеленели холстинами огороды. А Федор мысленно прощался с родными краями.
Борис сидел в обустроенной избушке на краю соседней деревни. Был он тут не один, с ним еще мужичок. А у стола хлопотала молодая бабенка.
Слышал уж и Федор, что ходит к Борису вдовая Валентина.
– Поговорить бы, – шагнул через порог Федор.
– А не о чем нам с тобой говорить, – хмурился, но не гнал его Борис.
– Таня в больнице.
– Таня? А чего? Ааа… Хренов из тебя помощничек сестрице, вот и надорвалась.
– Верно, хренов. На сносях ведь она.
– Чего-о? – этого Борис не знал.
Он встал, вышел во двор. Валентина засуетилась, покраснела лицом.
Федор кота за хвост не тянул, спросил сразу:
– Коли я уеду, вернешься?
– Не знаю, – мялся Борис, – Ну, уговор у нас был таков, – кивнул.
Не признаешься же, что этого хотел он больше всего. И вдовая Валентина не мила ему была совсем. Скучал он по своей Танюхе. По детям скучал.
А теперь… Теперь примет ли назад его Таня?
– В больницу завтра езжай, а за детьми баба Нюра присмотрит, – сказал Федор, – Утром завтра уеду, не беспокойся. Возвращайся, и жену береги.
Федор соскочил с крыльца и зашагал к поселку.
***
Утром Боря поехал в больницу на попутной машине. Долго искал, где лежит жена, объяснял в вестибюле дежурной, к кому он. Наконец, получил белый халат и поднялся на второй этаж.
Шел мимо простоволосых женщин в серых одинаковых халатах, женщины разглядывали его, и было ему неловко.
Вокруг все было бело и чисто, тревожили запахи лекарств. И тут, среди всего этого незнакомого, увидел Таню. Она лежала в палате, дверь которой была открыта. Бледная и исхудавшая.
Она еще не видела его, смотрела в потолок, и лицо ее было таким родным, и таким несчастным сейчас, что Борису вдруг показались глупыми все его предыдущие поступки.
Он поздоровался, зашел в палату, сел рядом с Таней на стул, загородив их спиной от любопытных созерцателей.
– Здорово, Тань. Как ты?
– Хорошо, – кивнула она и немного улыбнулась, – Целый, – потрогала живот, – Чуть не выскочил. Теперь вот лежать велят.
– А мне Федька сказал. Не знал я…
– Так ить… , – она запнулась, чего говорить?
– Ты лежи, лежи. За детей не волнуйся, домой я вернусь. Напою, накормлю.
– Так Федя там, накормит он… – сказала и запнулась, отвернулась к окну, на глазах – пелена слез.
– А да… Накормит. Ну, и я… Чего я, не отец что ли? Вместе и накормим.
Она быстро повернула голову, смотрела вопросительно.
– Правда?
– Конечно, чего ты? Хватит уж, Тань. Показали характеры. Вон, до больницы… А ты лечись, ребенка береги, Тань. Не волнуйся. Возвращаюсь я… Только сегодня бежать мне надо, ладно? А ты лечись, Тань, – поднимался он и отодвигал стул.
Борис выскочил на крыльцо и бегом помчался на трассу. Там неистово махал руками, ловил попутку на станцию.
Успеет или нет?
Через час был на вокзале. Проходящий поезд стучал колесами, лязгал сцепкой. Борис влетел в зал ожидания весь раскрасневшийся и запыхавшийся.
А зал – почти пустой. Только уборщица шарит шваброй.
Опоздал!
Он повернулся, чтоб уйти, и вдруг увидел в углу серую фигуру. Федор сидел наклонившись, опустив голову, слился с серой вокзальной стеной. Был он настолько удручен, что ничего вокруг не видел.
Борис выдохнул и направился к нему.
Федор встрепенулся, удивленно смотрел на Бориса, когда тот приземлился рядом.
– Фух! Опоздал, думал, – выдохнул Борис.
Федор моргал глазами, хмурился.
Поезд его лишь вечером. Да и незаконно он уезжает, того и гляди попадет в милицию. Ни паспорта, ни разрешения от председателя. А ведь в Шумилове в школу его с осени звали – детей учить.
Бориса здесь увидеть никак не ожидал.
– С Таней что? – спросил растерянно.
– С Таней? Нее… Нормально всё. И ребенок цел. Только лежать вот велели.
Федор молчал, переваривал, никак не мог понять, зачем тогда тут Борис.
– Федька, – Борис быстро потер щеки ладонями, – Федь, оставайся, а. И прости меня — дурака. Не со зла я…, – не умел он просить прощения.
Федор помолчал.
– Борь, да не сержусь я. Я… Не место мне у вас. Надо было сразу додуматься. А то…
– У нас? Нее… Твой ведь дом. Права Танька. Знаешь, чего понял я за эти дни?
– Чего?
– Что лучше Таньки моей и нету. И молодец она — с характером. Несчастна она будет, коль уедешь ты сейчас, а значит и я… и все мы несчастны станем. Понимаешь?
Федор кивнул.
– Вернись, брат, – просил Борис, –Начнем заново, авось и …, – стыдливо не договорил и выжидающе посмотрел.
Федор вздохнул. Нервы расшатанные. Не сдержал совсем не мужские слезы, отвернулся, вытер их тыльной стороной ладони.
Борис все понял, подхватил мешок Федора.
– Вот и ладно. Пошли, брат. Пошли, – заторопил, стыдясь и своих нахлынувших чувств.
Они встали, вышли из здания станции.
– Завтра твоя очередь к Танюхе в больницу ехать, брат. Уборочная у нас, а я сегодня весь день гуляю, – обернулся Борис, – Да и она счастлива будет. А ей сейчас надо быть счастливой, ребенка ведь ждёт …, – улыбался Боря.
За историю семьи благодарю Марину С.
Пишу для вас… Ваш Рассеянный хореограф