Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо. В этот час мир был тихим, будто не проснулся до конца, и только старая калитка у её дома скрипела по-особенному жалобно, словно каждый раз спрашивала: «Опять одна?» Анна на такие вещи давно внимания не обращала. Привыкла. Ко многому привыкла. К тишине в доме. К одиноким вечерам. К тому, что зимой нужно самой колоть лёд у колонки, а летом — самой поправлять перекосившийся забор. К тому, что в деревне люди то уважают её, то посмеиваются, называя знахаркой, хотя никакой знахаркой она себя никогда не считала.
Она просто знала травы.
Знала, когда лучше собирать зверобой, а когда силу набирает душица. Знала, где в овраге растёт корень, помогающий от бессонницы, где на сырой поляне искать нужный лист для заживления ран, а где лучше не трогать ничего, потому что сама земля там тяжёлая и недобрая. Этому её учила ещё бабка Варвара, женщина строгая, немногословная, из тех, кто мог одним взглядом пристыдить сильнее, чем иной человек криком. Бабка говорила: «Лес не любит жадных и болтливых. Кто идёт в него за добром — с тем поделится. Кто за корыстью — того сам запутает».
Анна помнила эти слова всю жизнь.
В деревне Осиновке её знали все. Невысокая, сухонькая, с прямой спиной, несмотря на годы, с тёмным платком на голове и удивительно ясными серыми глазами. Ей было пятьдесят восемь, но старухой её никто не называл. В её лице была та усталая, спокойная сила, которая появляется только у людей, слишком много переживших и не озлобившихся.
Жизнь у Анны сложилась не так, как мечталось в юности. Муж её, Николай, был человеком хорошим, работящим, но прожил недолго. Сгорел за три месяца — так в деревне говорили про тех, кого внезапная болезнь уносит, не оставляя времени ни свыкнуться, ни попрощаться как следует. Сын Егор после армии остался в городе. Сначала звонил часто, потом всё реже, потом женился, потом развёлся, потом куда-то уехал на заработки, и связь с ним стала такой тонкой, что Анна уже сама боялась её трогать, словно старую нитку. Не рвала, нет. Но и не дёргала лишний раз. Только ждала. Как ждут матери — без шума, без жалоб, с болью, которую никому не показывают.
В тот день она пошла далеко. Обычно нужные травы собирала ближе к знакомым местам, за речкой, у каменной гряды, но накануне к ней приходила Валентина Петровна, соседка, просить что-нибудь для внучки. Девочка тяжело болела после зимы, ослабла совсем, ничего не ела, не спала. Анна обещала собрать корень кровохлёбки, дикий чабрец и ещё кое-что редкое, что росло дальше, в северной части тайги, где почва была другой. Ей не хотелось идти так далеко, да и погода стояла странная — душная, тяжёлая, будто собиралась гроза, — но обещание есть обещание.
С самого утра воздух был каким-то напряжённым. Лес встретил её влажной тишиной. Птицы кричали не так звонко, как обычно, а под ногами земля пружинила, напитанная ночной сыростью. Анна шла медленно, осторожно, привычно отмечая взглядом знакомые ориентиры: сломанная ель, муравейник у старого пня, низкая лощина, где весной долго лежит снег. Всё было как всегда и в то же время не так. Ей несколько раз показалось, что где-то далеко слышится странный гул, но потом он исчезал, и она списывала это на ветер.
К полудню корзина была уже наполовину полной. Анна присела на поваленное дерево, достала из узелка кусок хлеба, яйцо и огурец, перекрестилась и только собралась перекусить, как лес вдруг сделался совсем тихим. Не просто спокойным — мёртвенно тихим. Ни шороха, ни крика птицы. Даже мошкара будто отступила. Анна замерла с хлебом в руке и подняла голову.
— Что-то не так… — тихо сказала она самой себе.
Она не была пугливой женщиной. За жизнь приходилось и волков зимой слышать, и медвежьи следы видеть, и в буран одной из леса выходить. Но эта тишина была другой. Не природной. Чужой.
Анна встала, поправила платок, взяла корзину и пошла дальше уже без прежнего спокойствия. Через несколько минут до неё донёсся запах — резкий, металлический, смешанный с гарью и чем-то ещё, неприятным, не лесным. Она остановилась, нахмурилась, а потом, забыв о травах, стала пробираться сквозь молодняк туда, откуда тянуло этим запахом.
Ветки цеплялись за юбку, сапоги вязли в мягкой земле. Ещё несколько шагов — и деревья вдруг расступились.
На поляне, надломив молодые сосны и выжегши круг тёмной земли, стоял вертолёт.
Анна сперва даже не поверила своим глазам. Не то чтобы вертолётов она никогда не видела, но здесь, в глуши, где и трактор-то лишний раз не услышишь, эта машина казалась чем-то почти нереальным. Тёмный корпус был перекошен. Одна лопасть винта отломилась и лежала в стороне. Стекло кабины пошло трещинами. На боку — глубокая вмятина. Видно было сразу: сел он не по своей воле.
В деревне уже несколько дней говорили о пропавшем богаче. Кто-то из районных привёз новость: будто где-то над северной тайгой исчез личный вертолёт известного предпринимателя. Имя называли разное, но все сходились в одном: человек очень богатый, городской, из тех, про кого по телевизору говорят. Анна слушала эти разговоры краем уха. Её не интересовали чужие миллионы. Но сейчас сердце у неё сжалось. Значит, не слухи.
Она медленно подошла ближе.
Дверца была приоткрыта. Рядом на земле валялась мужская сумка, бутылка воды, какой-то чёрный плащ. Ни криков, ни движения. Только этот запах гари и тишина.
— Эй! Есть кто живой? — крикнула Анна.
Никто не ответил.
Она ещё раз позвала, уже громче. Всё равно тишина.
И всё же уйти она не могла. Если там раненые? Если кому-то нужна помощь?
Собравшись с духом, Анна подошла к кабине и заглянула внутрь. И в ту же секунду её будто холодом облило.
На переднем сиденье находился мужчина. Дорогая куртка, крепкие руки, часы на запястье — всё в нём говорило о достатке, но лицо было серым, неподвижным. Голова чуть склонилась набок. Анна сразу поняла: живым он не был. Но побледнела она не от этого.
На заднем сиденье, свернувшись под курткой, лежал мальчик.
Тонкий, совсем ещё ребёнок, лет одиннадцати-двенадцати. Бледный до синевы. Слипшиеся от пота волосы на лбу. И такие худые руки, что сердце у Анны болезненно дёрнулось.
— Господи… Да он же совсем дитя… — сорвалось у неё.
И тут мальчик едва заметно шевельнулся.
Анна вздрогнула, тут же распахнула дверцу шире и полезла внутрь, забыв о страхе. Ребёнок был горячий, как печка. Лицо в испарине, губы потрескались. На плече наскоро наложена повязка, вся пропитанная бурым пятном. Но он дышал. Слабо, неровно, с хрипом — но дышал.
— Слышишь меня? Милый, слышишь? — быстро заговорила Анна, осторожно касаясь его щеки.
Мальчик открыл глаза. Взгляд был мутный, испуганный, совсем не детский.
— Папа… — хрипло прошептал он.
Анна сжала губы.
— Я не папа, родной. Я помогу. Только не отключайся, слышишь?
Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался еле слышный стон. Анна огляделась. Внутри кабины было душно, тесно, внизу валялись какие-то бумаги, аптечка, термос, плед. Она первым делом вытащила флягу, смочила платок и приложила мальчику к губам.
— Вот так… по капельке… не спеши…
Ребёнок жадно втянул воду, закашлялся.
На переднем сиденье, у мёртвого мужчины, лежал телефон и кожаная папка. Анна машинально это заметила, но сейчас думать о таком было некогда. Нужно было спасать живого.
До деревни было далеко. Тащить мальчика одной — почти невозможно. Но и оставить его здесь было страшно. Она понимала: если побежит за помощью, потеряет часы. А каждый час сейчас мог стоить ребёнку жизни.
Анна всегда считала, что в тяжёлый момент человек не столько выбирает, сколько просто делает то, что должен. Она быстро сняла с себя тёплую кофту, свернула под голову мальчику, из пледа и найденной верёвки кое-как соорудила волокушу. Сначала вытащила его из кабины — осторожно, со стоном, со слезами в собственных глазах от страха причинить боль. Мальчик опять на миг пришёл в себя.
— Не… не говорите ей…
— Кому, золотой мой?
— Маме… что… папа…
Он не договорил, провалился в забытьё.
— Потом, родной, потом, — шептала Анна, хотя он её уже не слышал.
Каждый шаг назад по лесу давался ей через силу. Она была не молодой женщиной, а дорога шла в горку, через корни, кочки и мокрые кусты. Волокуша цеплялась, руки горели, спина ломила так, что несколько раз темнело в глазах. Но стоило Анне посмотреть на бледное лицо мальчика, как неизвестно откуда брались силы.
— Терпи, маленький. Терпи. Сейчас дойдём. Сейчас, мой хороший… — повторяла она, будто заговаривая не только его, но и себя.
К вечеру она добралась не до деревни, а до старой охотничьей избушки у ручья. Место это она знала давно. Там иногда пережидали дождь грибники или охотники, а зимой ночевали лесники. Избушка была ветхая, но сухая. Внутри — лавка, стол, печка и старый сундук.
Анна уложила мальчика на лавку, развела огонь, согрела воду. Руки дрожали так, что кружка звенела о стол. Она сняла с ребёнка мокрую рубашку, осторожно осмотрела рану. Повязка была наложена кое-как, видно, сам отец перевязывал как умел. Кость, кажется, цела, но рана воспалилась, жар был сильный. Анна промыла её, заново перевязала, дала несколько капель настоя, сбила жар холодными тряпками. Потом сидела рядом почти всю ночь, подбрасывая дрова в печь и слушая, как мальчик то стонет, то зовёт отца.
Ночью он внезапно схватил её за руку.
— Не отдавайте… папку… дяде Глебу… Он плохой…
Анна замерла.
— Какому Глебу?
Но мальчик уже снова метался в бреду.
Наутро, едва рассвело, Анна побежала к просеке, где иногда ловила связь. Телефон у неё был старенький, кнопочный, и толку от него в тайге почти никакого, но на пригорке, если повезёт, одна палочка появлялась. Она звонила в фельдшерский пункт, участковому, потом ещё куда-то, пока не добилась, чтобы её услышали. Говорила коротко, быстро, запинаясь от усталости: нашла вертолёт, один погибший, ребёнок живой, нужен врач, срочно.
Когда она вернулась к избушке, мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
— Очнулся? — тихо спросила Анна.
Он перевёл взгляд на неё.
— Вы… кто?
— Анна Сергеевна. Из Осиновки. А ты?
— Кирилл…
— Ну и слава Богу, Кирилл. Помощь уже едет.
Он не обрадовался. Наоборот, в глазах мелькнул испуг.
— Нет… не все… нельзя всем…
— Что нельзя?
— Им нельзя верить…
Анна села рядом.
— Кто «они»?
Но мальчик лишь сжал губы.
Через несколько часов приехали спасатели, полиция и врач из района. Людей на поляне было столько, будто вся тишина тайги разом треснула и разлетелась. Анну расспрашивали, записывали её слова, просили показать место. Кирилла погрузили в машину, а перед тем как увезти, он снова схватил её за руку — слабой горячей ладонью.
— Папка… у вас?
Анна вспомнила кожаную папку, которую машинально прихватила, когда выбиралась из вертолёта, чтобы она не потерялась в грязи и ветках.
— У меня.
— Только… маме…
Она кивнула.
Вечером вся Осиновка уже знала: погибший — Виктор Белозёров, крупный бизнесмен из Москвы, человек богатый и известный. Газеты, телевидение, полиция — всё завертелось так, словно их маленькая деревня вдруг оказалась в центре большой чужой жизни. У магазина только и разговоров было, что о вертолёте, деньгах, тайнах, наследстве. Кто-то жалел. Кто-то завидовал даже мёртвому. Кто-то шептал, будто дело нечистое. Анна слушала молча. Ей было жаль только мальчика.
Дома она достала папку и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. В конце концов всё-таки раскрыла.
Внутри лежали бумаги, распечатки переводов, какие-то фотографии, флешка и несколько листов с пометками от руки. Анна мало что понимала в делах больших людей, но даже ей было ясно: это не просто семейные документы. Что-то серьёзное. Что-то такое, из-за чего ребёнок, едва живой, шептал: «Не отдавайте».
На следующий день к ней приехали двое.
Мужчина лет сорока в дорогом пальто и молодая женщина с идеально уложенными волосами. Представились помощниками семьи. Говорили мягко, вежливо, но взгляд у мужчины был неприятный — липкий, холодный.
— Анна Сергеевна, мы знаем, что вы нашли место крушения. Это большая помощь. Семья Виктора Павловича вам очень благодарна.
— За благодарность спасибо, — спокойно сказала она. — Только у меня корова не доена. Говорите по делу.
Он чуть улыбнулся.
— Возможно, среди вещей погибшего вы обнаружили документы. Нам нужно их забрать, чтобы не допустить утечки личной информации.
— А вы ему кто?
— Я его деловой партнёр. А это юрист компании.
Анна внимательно посмотрела на женщину. Та отвела глаза первой.
— Мальчик просил передать только матери, — сказала Анна.
— Кирилл сейчас в тяжёлом состоянии, он мог бредить, — быстро произнёс мужчина. — Вы же понимаете, что у бизнесмена такого уровня есть важные бумаги. Их нельзя держать у себя дома.
— А я у себя дома ничего лишнего не держу, — ответила она.
Улыбка с его лица исчезла.
— Не советую вам осложнять ситуацию.
— А я не люблю, когда мне советуют в моём доме, — так же тихо сказала Анна.
Они уехали, но после их визита ей стало по-настоящему тревожно…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >