Цыганку затолкали в камеру к закоренелым преступницам. Охранники хохотали в голос: «Сейчас её разорвут!» Но их смех оборвался, когда она взяла за руку начальника колонии… и то, что произошло дальше, заставило побледнеть даже стены…
Фургон трясло на кочках, и прогнившие металлические листы звенели, словно колокола перед набатом. В углу, прислонившись спиной к холодному железу, сидела Василиса и смотрела через узкую щель в двери.
За двойной сеткой раскинулась бескрайняя февральская равнина, пересечённая тёмными полосами влажного леса, а небо висело так низко, что казалось, вот-вот ляжет прямо на крышу, давя своей серой тяжестью.
Она уже четвертые сутки в пути. Сначала этап из следственного изолятора областного центра, где три месяца провела в одиночной камере, потом пересыльная тюрьма с резким запахом карболки и хлебных крошек, затем снова дорога — теперь к этой, конечной точке маршрута. В машине находились пятеро женщин, но они молчали, и Василиса была благодарна за тишину. Она знала по опыту — молчание в таких местах не длится долго. Тишина — это лишь передышка перед бурей, которая обязательно наступит.
Фургон снизил скорость, заскрипели тормоза, и сквозь металлический грохот прозвучал грубый голос конвоира:
— Приехали, красавицы. Не падайте в обморок — пол мыть некому.
Смех был сухим, формальным, но Василиса не обиделась. Она просунула руку под одежду и нащупала маленький холщовый мешочек на замшевом шнурке. Оберег лежал на животе, согревая кожу, хотя тело уже промёрзло до костей. Она провела ногтем по мешочку, услышала тихий звон монет и кусочков кварца внутри, и что-то внутри неё успокоилось. Этот оберег был с ней с рождения, и пока он висел на шее, никакая беда не могла по-настоящему коснуться её.
Ворота открывали медленно и лениво. Василиса слышала, как засовы лязгали, отражаясь от бетонных стен, рваный лай овчарок и приказы, отдающиеся эхом. Затем фургон двинулся вперёд, заехал под низкую арку и остановился. Снаружи зазвучали шаги по мокрому асфальту, дверь распахнулась, и внутрь ударил такой холод, что дыхание перехватило.
Василиса прищурилась, выходя на свет. Её сразу встретили вышки по углам забора, спирально закрученная колючая проволока и длинное серое здание с редкими окнами, похожими на амбразуры. В воздухе пахло угольной золой, машинным маслом и чем-то неуловимым — старой болью, впитавшейся в землю и не выветрившейся годами.
— Выходите по одному! Руки за голову, становитесь в ряд!
Василиса медленно и спокойно выполнила приказ, не спеша. Её ладони замерзли, но она держала руки на затылке ровно, как учили на этапе — пальцы сомкнуты, локти параллельны земле. Из машины вывели остальных — двух пожилых женщин с усталыми лицами, одну тощую блондинку с испуганным взглядом и совсем молодую девушку, которая не переставала плакать, глотая слёзы вместе с морозным воздухом.
В приёмном помещении было светло и жарко от чугунных батарей, которые шипели и булькали, словно живые.
Василиса прищурилась, привыкая к теплу. За столом сидел майор с мясистым, расплывшимся лицом, перебирая бумаги. Рядом суетились два прапорщика: один низкий с сросшимися бровями, другой высокий и худой с постоянной улыбкой, которая была не дружелюбной, а змеиной, предвещающей неприятности.
— Кто это? — спросил майор, не поднимая глаз, голос звучал так, будто речь шла о пустяке, например, о погоде.
— Василиса Петровна Мельникова, — спокойно и чётко ответила она. — Статья сто шестьдесят седьмая, часть третья.
— Поджог с тяжкими последствиями, — протянул майор, глядя на неё. — Молодая, а уже злая. Пойдём на досмотр.
Долговязый прапорщик с бейджиком «Клыков» кивнул в сторону кабинки, обитой дерматином. Василиса знала эту процедуру досконально. Она зашла за шторку, разделась и аккуратно разложила вещи на деревянной полке. Клыков стоял рядом, делая вид, что смотрит в стену, но Василиса чувствовала его скользкий, навязчивый взгляд. Женщина-инспектор в синем халате тщательно осматривала одежду, проверяя швы и подкладку.
— Что это? — ткнула она пальцем в холщовый мешочек на шее Василисы.
— Оберег.
— Сними.
— Нельзя.
Инспектор нахмурилась и повернулась к шторке.
— Товарищ старший прапорщик, у неё нательный предмет. Отказывается снимать.
Клыков отодвинул шторку и вошёл. Он был выше Василисы на голову, и наклонился, чтобы разглядеть шнурок.
— Я сказал — сними.
— По закону это не обязательно, — Василиса смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Оберег у меня с рождения. Если снимешь — придёт беда.
Клыков усмехнулся змеиной улыбкой и протянул руку, чтобы схватить шнурок, но Василиса мгновенно схватила его запястье. Её хватка была крепкой и неожиданной для такой тонкой руки — кости поскрипывали под её пальцами.
— Не трогай, — тихо и почти ласково сказала она. — Я сама отдам его начальнику, если потребуется. А тебе он не по званию.
В кабинке наступила гробовая тишина. Клыков покраснел, дернул рукой, но Василиса сама разжала пальцы. Она сняла оберег через голову и положила его на полку рядом с вещами. Сказала ровным голосом:
— Запишите в опись: личное имущество, холщовый мешочек. Не потеряйте.
Клыков сжал челюсти, но промолчал. Инспектор быстро записала оберег в протокол, завернула в тряпицу и положила в пластиковый пакет, который тщательно опечатала.
Когда Василиса вышла из-за шторки, майор уже подписывал направление.
— Камера четырнадцать, отряд третий, — сказал он, передавая бумагу Клыкову. — Проводи её.
Они шли по коридору долго — Василиса насчитала двести тридцать шагов. Пол был скользкий, стены окрашены в грязно-болотный цвет, а под ногами плескалась какая-то жидкость. За каждой дверью слышались голоса — кто-то пел блатную песню, кто-то ругался матом, кто-то плакал вслух, не стесняясь. Василиса считала шаги, запоминала повороты, мысленно составляла карту. Клыков шёл впереди, его сапоги стучали ровно, как метроном, и этот звук завораживал.
— Сюда, — сказал он, толкая тяжёлую железную дверь с запылившимся глазком.
В камере было душно и тесно — настолько, что воздух казался густым и вязким, словно кисель. Трёхъярусные кровати стояли в три ряда, между ними едва можно было пройти боком. На нарах сидели, лежали и стояли женщины — Василиса насчитала не меньше двадцати. Все повернулись к ней с тем особенным звериным любопытством, которое бывает у тех, кто смотрит на новичка, способного стать либо жертвой, либо хищником.
— Новичок, — равнодушно сказал Клыков. — Разбирайтесь сами.
Дверь захлопнулась, замок щёлкнул, и этот звук Василисе показался ударом гроба…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >