Боль была ужасной. Она заполняла все, стирая границы между телом и сознанием. Света в родзале было слишком много, он резал опухшие веки, отражаясь от белых кафельных стен.
Семнадцатилетняя Таня, сжав зубы, издавала низкий стон, больше похожий на рычание затравленного зверя. Ее пальцы, белые от напряжения, впивались в руку матери. Крепкую, прохладную, с выпуклыми венами на тыльной стороне.
– Дыши, Танюша, дыши! Не зажимайся! – голос Галины Петровны пробивался сквозь туман боли, как луч сквозь толщу воды. Он звучал непривычно мягко, почти нежно. – Все хорошо, я с тобой. Вот-вот, еще немного.
Таня мутным взглядом нашла ее лицо. Мама была бледна, но ее губы были решительно сжаты, а глаза не отрывались от лица дочери.
Взгляд матери мелькнул где-то на краю сознания Тани, но тут же его смыло новой, чудовищной волной схватки.
– Не могу! – закричала она животным воплем. – Мама, вытащите ее из меня! Не хочу больше!
– Молчи, дура! – резко осадила ее Галина, и на секунду в голосе прозвучала знакомая, командная нотка. Но тут же смягчилась, погладила взмокшие от пота волосы дочери. – Все рожают и ты родишь. Тужься, когда скажут.
Акушерка посмотрела на монитор, потом властно сказала:
– Да, сейчас, мамочка, давай. Собери все силы. Раз, два, три!
Таня, собрав остатки сил, напряглась. Мир сузился до невыносимого чувства, что тело распадается на части. Потом – внезапное облегчение, граничащее с обмороком. И тихий, слабый, но такой ясный звук – писк. Не крик, а именно писк, будто чирикнула крошечная птичка.
– Девочка, – объявила акушерка, поднимая сморщенный комочек.
Таня, откидываясь назад, успела увидеть лишь темный пушок на макушке и крошечные, судорожно движущиеся ручки и ножки. Сердце в ее груди сжалось от невероятной, щемящей любви и острого страха. Она протянула руки.
– Дайте… Дайте мне ее…
– Сейчас, сейчас, обработаем, – акушерка деловито повернулась к столику, заслоняя ребенка от матери.
Галина Петровна неотрывно смотрела на внучку. Ее лицо было каменным, а в сердце бушевала настоящая буря. Она видела, как слабо шевелится малышка, как синеватый оттенок не сходит с ее крошечных пяточек и ладошек. Видела изможденное, еще детское лицо своей дочери и видела всю их будущую жизнь, как на кинопленке: крошечную комнатушку, пахнущую кашей и пеленками, вечно уставшую Таню с мешками под глазами, брошенный институт, злые перешептывания соседей, стыд перед родственниками.
Мысли неслись со скоростью света. Чудовищное решение созрело в ее голове еще давно, когда стало ясно, что уговорить Таню на аборт невозможно. Оно зрело в бессонные ночи, когда Галина слушала, как дочь ворочается в соседней комнате и плачет в подушку. Оно подкреплялось разговором с врачом из этой частной клиники, старым знакомым ее покойного брата, человеком не слишком щепетильным.
Он, выслушав ее, долго молча курил, а потом спросил: «Ты понимаешь, на что идешь, Галя? Это преступление».
Она кивнула. Ради будущего дочери, ради ее шанса на нормальную жизнь. Это был не акт жестокости, а хирургическая операция по ампутации больной конечности, чтобы спасти весь организм. Жестокая, но необходимая.
Теперь этот врач стоял рядом с акушеркой, тихо что-то говоря. Акушерка на секунду встретилась с Галиной взглядом и едва заметно кивнула. Договоренность была соблюдена.
– С ребенком что-то не так, – тихо, но четко сказал врач, подходя к Тане. – Очень слабая. Сильная гипоксия. Нужно срочно в реанимацию, под наблюдение.
– Что с ней? – попыталась приподняться Таня, охваченная паникой. – Что вы говорите?
– Успокойся, дочка, – Галина крепко прижала ее плечи к кушетке. – Докторам виднее. Они все сделают, дай им поработать.
Девочку, завернутую в стерильную пеленку, быстро вынесли из родзала. Таня провожала ее взглядом, полным слез и ужаса. Ей вкатили укол, от которого сознание поплыло. Она боролась со сном, цепляясь за руку матери.
– Мама, она выживет? Правда, выживет?
– Все будет хорошо, – монотонно повторяла Галина, глядя в пустоту. Ее рука лежала в руке дочери, но была безжизненной, как пластилин. – Спи, ты молодец.
Час спустя в палату вошла та же акушерка. Лицо ее было профессионально-скорбным.
– Мамаша… Примите наши соболезнования. Ваша дочка… Мы все сделали, что могли, но она слишком слабенькая была.
Таня дернулась, и казалось, что свет в ее глазах погас навсегда. Акушерка подсовывала какую-то бумагу на подпись. Говорила, что это стандартная процедура. Таня подписала, не глядя. Да и не видела она в тот момент ничего!
Галина, сидя на стуле, внимательно проследила, как дочка подписала заранее подготовленную отказную на ребенка и только потом заплакала.
Это были не наигранные слезы. Это были слезы настоящего горя, горя от содеянного, от тяжести выбора, от потери внучки.
***********************
А начиналось все за девять месяцев до этого, весной, когда сирень за окнами общежития только-только отцвела, осыпая лепестками потрескавшийся асфальт. Таня, первокурсница педагогического, была самой обычной девушкой: немного робкой, мечтательной, с огромной, еще нерастраченной нежностью внутри. На вечеринке у одногруппницы она познакомилась с Андреем. Он был старше, учился на четвертом курсе политеха, играл на гитаре и смотрел на мир со снисходительным превосходством, которое так пленяет в девятнадцать лет. Для него это был мимолетный роман, летнее приключение. Для Тани первая, настоящая любовь.
Она летала по улицам, не замечая ни жары, ни усталости. Писала ему глупые стихи, слушала ту музыку, что любил он, и думала, что счастливее ее нет никого на свете. Когда у нее случилась задержка, первым чувством был не страх, а какая-то безумная, восторженная надежда: «Это навсегда. Теперь он точно не уйдет». Она купила тест в аптеке на окраине, где ее никто не знал, и сделала его в каморке уборщицы в институте, дрожащими руками. Две полоски.
Она позвонила Андрею, голос ее звенел от волнения: «Андрей, нам нужно встретиться. Это очень важно». Они встретились в скверике у автовокзала. Он был в хорошем настроении, рассказывал о новой музыкальной группе. Таня, не в силах ждать, выпалила новость, глядя ему прямо в глаза, ожидая увидеть там удивление, а потом радость, объятия, слова «все будет хорошо».
Он замолчал. Докурил сигарету, тщательно раздавил окурок о лавочку. Его лицо стало сосредоточенным и чужим.
– Ты уверена? – спросил он глухо.
– Да. Я сделала тест.
– Черт… – Он провел рукой по лицу. – Тань, это… это очень серьезно. Нам надо подумать.
– О чем думать? – прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Это же наш ребенок.
– Наш ребенок, – он повторил эту фразу, как нечто абсурдное. – Послушай. Я не готов. Учеба, потом армия, работа… У меня нет ничего и у тебя нет. Ты хочешь растить его в общежитии или у своих родителей?
– Мы как-нибудь… – начала она, но он перебил ее.
– Нет, Таня. Не «как-нибудь» – его голос был жестким. – Ты должна быть разумной. Есть только один нормальный выход. Я помогу с деньгами, если хочешь. Но я не могу… Я не могу взять на себя такую ответственность. Извини.
Он встал, потрепал ее по плечу, как приятеля, и быстро зашагал к остановке. Через пару минут подошел автобус, и он скрылся в его салоне, не оглянувшись ни разу. Это и был тот самый уход «по-английски» — циничный, без прощания, без сожалений.
Домой, в родительский дом, она возвращалась в состоянии, близком к кататонии. Отец, Василий Семенович, инженер на заводе, человек немногословный и жесткий, принял известие с молчаливым укором. Мать, Галина Петровна, женщина с железным характером и четкими представлениями о том, как должна складываться жизнь, устроила форменный разнос.
– Аборт! – заорала она, когда Таня, рыдая, выложила правду за кухонным столом. – Тут даже думать нечего! Ты жизнь себе сломаешь и нам с отцом покоя не будет! Бросишь институт, люди будут тыкать пальцем! Ты хоть понимаешь, что творишь?!
– Я не могу его убить! – кричала Таня в ответ, натирая ладонями виски. – Это мой ребенок! Я его чувствую!
– Ты ничего не чувствуешь! У тебя гормоны играют! – парировала Галина. – Он тебя бросил, этот твой принц! А ты теперь на всю жизнь с ярмом на шее останешься! Единственный шанс – избавиться сейчас, пока не поздно!
Василий Семенович, хмурясь, добавил: «Мать права, Таня. Нужно уметь принимать тяжелые решения, раз уж ты оказалась настолько глупой, чтобы забеременеть». Под «тяжелыми» он, как и Галина, подразумевал только одно.
Жизнь превратилась в бесконечную войну. Давление было тотальным. Галина приводила примеры «распутных девок», чья жизнь пошла под откос, сыпала цифрами о стоимости памперсов и молочных смесей, рисовала мрачные картины одинокого материнства в бедности. Таня упиралась из последних сил. Она перестала есть, когда была дома лежала в своей комнате, слушая, как родители за стеной говорят о ней в третьем лице: «Ну что с ней делать-то будем? Совсем обалдела».
И вот, в один из таких вечеров, когда девушка уже почти сдалась, чувствуя себя загнанной в угол, мать вошла к ней не с криком, а с чашкой теплого молока. Села на край кровати.
– Ладно, хватит. Рожай, коли так хочешь.
Таня подумала, что ослышалась.
– Правда?
– Правда, но с условиями, – Галина подняла на дочь жесткий взгляд. – Я все беру в свои руки. Врача я найду, в хорошую клинику устроим. Ты будешь слушаться меня во всем. Потому что я твоя мать. И я буду с тобой на родах.
Таня, рыдая от облегчения, кивала, целовала матери руки. Ей казалось, что это капитуляция, что мама, скрепя сердце, все же приняла ее выбор. Она не видела расчетливой холодности в глазах Галины, не понимала, что та уже обдумала в голове план «Б». Единственный, по ее мнению, спасительный выход…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >