Как-то Лена уехала на какой-то выездной семинар по «энергетическим практикам взаимодействия с холстом», и я думала, что в квартире будем только мы с Лёвой, потому что Диму с тех пор я больше не видела. Все разговоры Лёвы о старшем брате я пресекала, разгадав его план сосватать его мне: видимо, они с Леной оба считали, что Дима витает в облаках и нуждается в помощи извне, чтобы устроить личную жизнь.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Я пришла в восьмом часу. На улице уже смеркалось – осень вступала в свои права, и вечера становились тёмными, по-настоящему тёмными, с теми глубокими синими сумерками, в которых фонари кажутся маяками, а шорох листвы под ногами – чьими-то осторожными шагами. Я не люблю осенние вечера. И да, я боюсь темноты. Боюсь не до паники, не до истерики, но той тихой, внутренней дрожи, которая появляется где-то под ложечкой, когда внезапно гаснет свет, и мир вокруг становится невидимым. Это у меня с детства, и я давно перестала с этим бороться.
Дверь открыл Лёва – сияющий, с перемазанным чем-то лицом.
– Мы с Димой готовили ужин! – объявил он. – Точнее, Дима готовил, а я пробовал. Мы решили сделать омлет.
Из кухни донёсся звук чего-то упавшего и приглушённое «чёрт».
– Почти получился, – сообщил Лёва с той же лучезарной улыбкой.
Мы прошли в комнату. За окном уже совсем стемнело, горела настольная лампа, и на столе, помимо учебников и тетрадей, лежали какие-то чертежи.
– Это Димино, – объяснил Лёва.
Я открыла учебник, и мы начали занятие. Лёва читал текст про Лондон, я поправляла произношение, за окном шумел ветер, где-то в глубине квартиры Дима гремел посудой и, кажется, разговаривал сам с собой.
А потом Лёва вдруг поднял голову и сказал:
– Ой, я сейчас. Выйду на минутку.
– Конечно.
Он встал и вышел из комнаты. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору. Потом шаги стихли, и в этот момент погас свет. Это произошло мгновенно – вот только что лампа горела тёплым жёлтым светом, и вдруг комната погрузилась в непроглядную темноту. За окном не было луны, фонари во дворе то ли не горели, то ли их заслоняли деревья. Я не видела ничего. Вообще ничего. Только чёрный бархат, плотный, осязаемый, сжимающийся вокруг меня.
Дыхание перехватило, и где-то внутри проснулся детский страх, напомнив о себе холодной липкой волной. Я схватилась за край стола.
– Лёва? – позвала я.
Молчание.
– Лёва?!
Где-то в коридоре послышались шаги – неуверенные, осторожные, явно не детские. Кто-то шёл ко мне сквозь темноту, и через несколько секунд я услышала голос Димы:
– Маша? Видимо, пробки выбило. Сейчас я посмотрю. Вы в порядке?
– Да, я…
Я хотела сказать «в порядке», но голос дрогнул.
– Так темно, мне страшно. Глупо, да? Взрослая женщина…
– Ничего глупого. У всех есть что-то такое. Вот я, например, боюсь стоматологов. До сих пор. Мне тридцать лет, а я записываюсь к врачу и неделю не сплю.
Он говорил спокойно, ровно, и голос его в темноте звучал совсем иначе – не так, как при свете. Без очков, без книг, без формул он был просто голосом. Низким, с лёгкой хрипотцой, успокаивающим.
А потом случилось то, чего я сама не ожидала. В темноте что-то прошуршало – наверное, за окном ветка чиркнула по стеклу, – но мне показалось, что звук раздался прямо за спиной. Я вздрогнула и инстинктивно вытянула руку вперёд, пытаясь найти хоть какую-то опору.
И схватилась за чью-то ладонь.
Тёплую, сухую, с длинными пальцами. Дима замер. Я замерла тоже.
– Простите, – выдохнула я, но руку не отдёрнула.
– Ничего, – сказал он тихо. – Держитесь.
И не убрал руку. Его пальцы осторожно, очень бережно сжали мои.
Мы стояли в полной темноте, не видя друг друга, и я вдруг поняла, что страх отступает. Медленно, словно вода, уходящая в песок. На его место приходило что-то другое – странное, непривычное ощущение безопасности. Вот так, в темноте, держась за руку почти незнакомого человека.
– Знаете, – сказала я, нарушая тишину, – когда я была маленькой и у нас в квартире выключали свет, бабушка говорила, что это ангелы меняют лампочки на небе. И что темнота нужна, чтобы звёзды стали видны.
– Ваша бабушка была мудрой женщиной, – отозвался Дима. – Моя говорила похожее. Только про свечи. Что свечи зажигают не для того, чтобы было светло, а для того, чтобы ангелы видели, куда лететь.
Мы помолчали. Его пальцы всё ещё держали мою руку, и я чувствовала тепло, расходящееся от его ладони, обволакивающее меня.
– Дима, – спросила я вдруг, и собственный голос показался мне незнакомым, слишком тихим, слишком честным для обычного разговора, – а вы когда-нибудь боялись, что самое важное уже прошло мимо? Ну, понимаете… Что вы занимаетесь наукой, диссертацией, формулами, а жизнь идёт где-то рядом, и вы её не замечаете?
Пауза. Долгая. Я уже пожалела, что спросила: темнота располагает к откровенности, но не оправдывает её.
– Боюсь, – сказал он наконец, и в голосе его не было ни усмешки, ни вежливой отстранённости. – Постоянно. Я смотрю на свои расчёты и иногда думаю: вот сейчас я выведу идеальную формулу, но ничего не происходит. И вообще, иногда хочется простого. Чтобы кто-то спросил, как прошёл мой день, а не какой у меня индекс цитирования.
– И как прошёл ваш день? – спросила я.
Я не видела его лица, но готова поклясться, что в темноте он улыбнулся.
– Я сжёг омлет. Уронил сковороду. Обжёг руку и…
Он не договорил. Где-то в недрах квартиры что-то щёлкнуло, и свет появился так же внезапно, как погас. Настольная лампа вспыхнула, люстра в коридоре загорелась тёплым светом, и мы вдруг увидели друг друга.
Его рука всё ещё держала мою. Его глаза – без очков, которые он, видимо, где-то оставил, – смотрели на меня в упор, и в них было что-то, чего я раньше не замечала. Может быть, потому, что не смотрела. Может быть, потому, что не хотела замечать.
Он был совсем не таким, каким я его себе представляла. Не ходячим университетом, не балбесом из материнских рассказов, не рассеянным учёным с вечно потерянным видом. Обычный человек. С усталыми, но добрыми глазами, с ямочкой на подбородке, которую я раньше не видела, с припухшими от недосыпа веками и с этим странным, новым выражением лица – будто он тоже только что увидел меня впервые.
– Свет, – сказала я очевидное, но руку не отдёрнула.
– Да, – согласился он, тоже не отпуская. – А жаль.
В коридоре послышались торопливые шаги, и через секунду в дверях возник Лёва. Вид у него был слегка взъерошенный, но удивительно довольный.
– Свет дали! – объявил он.
Лёва переводил взгляд с меня на Диму и обратно, и лицо его выражало ту особую степень невинности, которая бывает только у детей, замысливших грандиозную шалость.
***
Через год мы поженились.
Свадьба была скромной – Лена, разумеется, предлагала устроить «праздник в стиле венецианского карнавала с элементами японской чайной церемонии», но мы с Димой дружно упёрлись и в итоге сошлись на небольшом ресторане с летней верандой, залитой мягким сентябрьским солнцем. Лена пришла в чём-то многослойном и переливающемся, с новой гирляндой этнических бус, которые мелодично позвякивали при каждом её движении. А Дима всё время поправлял галстук, потому что непривычная одежда его сковывала, и смотрел на меня тем особенным взглядом, который я за год выучила наизусть: немного удивлённым, очень тёплым и всё ещё не до конца верящим. Так смотрят люди, которые нашли что-то ценное и до сих пор боятся, что это сон.
Лёва весь вечер был образцовым шафером. Он носил бабочку – настоящую, не на резинке, – разносил гостям программки и принимал поздравления с таким видом, будто это он, а не мы, нашёл свою вторую половинку.
– Это всё английский, – говорил он особо любопытным гостям. – Они познакомились на уроке английского. Ну, фактически. Я был организатором всего. Это был сложный план, вам не понять.
Гости смеялись и трепали его по вихрам – он уже немного подрос, но вихор на макушке торчал всё так же трогательно. А я ловила взгляд Лёвы и видела в нём то самое выражение: спокойное, уверенное, чуть лукавое.
К концу вечера, когда тосты стали короче, а гости – громче, когда Лена в сотый раз рассказывала кому-то из наших друзей, что «эти двое – лучшее, что случилось с нашей семьёй», Лёва вдруг возник у моего плеча. Он подошёл тихо – так тихо, как умеют только дети и разведчики. В руке он держал бокал с лимонадом, который ему наливали вместо шампанского, и выражение лица у него было абсолютно серьёзное. Он сделал маленький глоток лимонада, выдержал паузу, как опытный оратор, и только потом произнёс:
– Ну что, сработал мой план?
Мы с Димой переглянулись и засмеялись. Мы уже давно всё поняли. Поняли где-то месяц спустя после того самого вечера со светом, когда Лёва, проболтавшись за ужином, сказал: «Ну я же говорил Диме, что если выключить пробки, то вы перестанете стесняться». Говорил он это с набитым ртом, поэтому фраза вышла смазанной, но мы оба её услышали. А услышав – рассмеялись и больше к этой теме не возвращались. Зачем? В конце концов, его план действительно сработал.
– Сработал, – признал Дима.
Лёва кивнул – с достоинством, но в уголках губ уже дрожала та самая улыбка, которую я так хорошо изучила за этот год.
– Кстати, – добавил он всё тем же деловым тоном, – я переношу свои вещи в твою комнату.
И улыбка, наконец, прорвалась – широкая, счастливая, совершенно мальчишеская.
– Какую комнату? – спросила я, хотя уже догадывалась.
– Димину, – пояснил Лёва терпеливо, как объясняют очевидное. – Вы же теперь будете жить вместе, в твоей бабушкиной квартире. Это логично. Там Марсель, там твои книги. А Димина комната освобождается. Мне надоело жить в гостиной. И там окно выходит на ту сторону, где утром солнце.
– То есть ты всё это спланировал? – спросил Дима, и бровь его медленно поползла вверх. – Год назад?
– Почему год? – Лёва пожал плечами. – Я начал планировать, когда мы с тётей Машей поймали Марселя. Точнее, когда увидел, что она живёт одна в трёхкомнатной квартире. Это, знаешь ли, мотивация.
Мы замолчали. Дима смотрел на младшего брата с тем выражением, какое бывает у людей, внезапно обнаруживших в собственном сыне гроссмейстера.
– Лёва, – сказал он медленно, – ты хоть понимаешь, что ты гений?
– Понимаю, – кивнул он без ложной скромности. – Только вы никому не говорите. А то мама заставит меня учить китайский. А у меня другие планы.
– Какие? – спросил Дима с некоторой опаской.
Лёва допил лимонад, поставил бокал на соседний столик и посмотрел на нас с той самой ангельской улыбкой, которая год назад растопила моё сердце над учебником Present Simple.
– У вас же теперь своя семья, – сказал он. – А в семье должны быть дети. Логично? Логично. У меня есть опыт. И методика.
Он развернулся и пошёл к Лене – та как раз начала очередной тост и отчаянно жестикулировала, рискуя смести со стола пару бокалов. Шёл он неторопливо, засунув руки в карманы, и насвистывал что-то под нос.
– Это же… – начал Дима.
– Колтрейн, – закончила я.
Дима теперь тоже любил джаз. Мы снова переглянулись и засмеялись – громко, открыто, не сдерживаясь. Где-то в другом конце веранды Лёва уже поправлял Лене бусы и что-то нашёптывал ей на ухо – судя по тому, как Лена всплеснула руками, новости были грандиозные.
– Знаешь, – сказал Дима, беря меня за руку, – я, кажется, только что осознал, что нас поженил одиннадцатилетний ребёнок.
А потом был танец. Мы закружились в танце, а Лёва сидел за столом, болтал ногами и рисовал на салфетке какую-то новую схему. На этот раз, кажется, с генеалогическим древом.
Автор » Здравствуй, грусть! «