— Дед! Дед! Там Макс на дерево залез, а слезть не может! Санька там остался, а я к тебе пришла. Сними его!
— На какое дерево?
— Не знаю!
— Вот, учишь вас, учишь! А вы елку от березы отличить не можете.
— Дед! Какие елки? У нас в саду елок нет! И на нее Максим бы не полез! Она же колючая!
— Хорошо! Что тут ума бы хватило! – Василий усмехнулся в усы. — И что твой братец теперь там делает? Слезть-то хоть пытается?
— Плачет!
— Не мужик!
— Дед, ты чего?! Он Сашку там держит на ветке. Тот чуть не свалился! Испугался и ревет. А Максим с ним вместе. Чтобы Сашке не так стыдно было!
— Ладно, пойдем спасать твоих братцев! Сначала спустим их на землю, а потом я им всыплю как следует.
— Лозинкой?
— Можно и ею. Помогает. Потому как, если не умеешь по деревьям лазить, так и не берись! Лезь с умом, пониже, чтобы всяким старцам не пришлось за тобой по лестницам прыгать.
— Деда…
— Ась?
— А давай ты Максима не будешь наказывать? Хочешь… Меня можно лозинкой…
— Что это вдруг?
— Ну… — девочка замялась. – Мне его жалко… И Сашку… Они же мальчишки! Что с них взять?!
— Моя ты родная! – Василий подхватил на руки внучку.
Рослый, кряжистый, как хороший дуб, он был все еще силен, несмотря на то, что по его же собственному выражению, «дорога была уже готова». Только, как тут куда соберешься или уйдешь, когда такое творится? Когда порядка в мире нет, да и в семье не густо? Сына Василий на ноги поднял, да в люди вывел, а толку? Нет его давно рядом. Сгинул где-то на Севере, уехав на заработки, и с тех пор единственная весточка, которая пришла от него – это Максим. Какая-то чужая, незнакомая женщина привезла мальчика, передала Василию письмо от сына, торопливо и бестолково написанное, папку с документами на ребенка, и укатила восвояси, не пожелав больше ничего объяснять.
Письмо тоже ясности не добавило. Сын писал, что мальчик, скорее всего, его ребенок. Что оставить его на произвол судьбы не смог, и потому принял такое решение. Мать его куда-то уехала, не оставив ни адреса, ни обещания, что когда-то вернется. А как работающему мужчине, да еще такому, кто в разведках пропадает в тайге неделями, заботиться о трехлетнем пацане? Да никак! Вот и решил отправить туда, где присмотр будет.
Василий, читая это письмо, злился так, что пару раз даже стукнул кулаком по столу.
Стол этот, крепкий, основательный, сделал когда-то его отец. Он был хорошим мастером-краснодеревщиком. Василий пошел по его стопам, и как и отец когда-то, умел и новую мебель сделать, и старую отреставрировать так, что любо-дорого было посмотреть. Особенно любил «сотворить» хороший стол, представляя, как будет собираться за ним семья заказчика. Хорошо помнил, как отец говорил ему:
— Хороший стол, сынок, это середка дому и половина успеха во всех семейных делах. Только надобно, чтобы не стоял он попусту. Чтобы собиралась за ним семья, да не один раз в день. Сядут все вокруг, посмотрят в глаза друг другу и жить легче станет. Или не станет, если какой камень за душой припасли. Тут уж как получится. Только, знаешь, какое дело? Когда вот так за столом сидишь, а родные рядом, долго камень тот за пазухой не потаишь. Рано или поздно голову поднять придется и в глаза, что напротив маячат, взглянуть. А там уж как пойдет. Если есть добро в семье, да люди родные, — все и сладится. И прощение, значит, выйдет, и покаянию место будет. А если нет… Тут уж не семья, получается. Чужие люди… А с них что взять? Ничего никому не должны и не обязаны. Бездомовники.
Читая письмо сына, Василий как раз отцовы слова и вспомнил. Бездомовник… Вот кем стал его Славка. А ведь умный был! Задачки как орехи щелкал, да и вообще учился хорошо. Мать гордилась им. Все мечтала, что при должности будет, да рядом. А он свой путь выбрал.
— Я дороги буду строить, мам. Железные дороги! Первый пройду там, где потом рельсы лягут. И буду знать, что, когда поезда помчатся через леса да поля, в том и моя заслуга будет. Плохо?
— Хорошо, сыночек. Но ты же далеко будешь… От нас с отцом далеко…
— Мам! Ну не могу же я всю жизнь за твою юбку держаться? Неправильно это.
— Прав ты! Прав, конечно… А только сердце все равно плачет. Зачем так далеко от нас собрался?
Вячеслав обнимал мать, утешая, а сам мечтал о том дне, когда его мечта явью станет. И добился этого.
Институт окончил, получил распределение и уехал. А Василий с женой решили, что еще достаточно молоды, чтобы завести второго ребенка. Сын-то у них получился ранним. Только-только школу окончили и поженились. Еле дождались. Столько лет за одной партой просидели, друг на друга глядя… В армию Василий уходил уже с кольцом на пальце.
А потом Славик родился. И радости предела не было. Сын…
Вот только у жены со здоровьем что-то не заладилось. Как ни мечтала она еще дочку родить, а все никак. Горевала, конечно, плакала в подушку по ночам. А он, что сделать мог? По врачам ходил с ней, утешал, а дать того, что так ждала, был не в состоянии. Пару раз даже предлагал взять ребенка на воспитание, но жена была против.
— Свою хочу, Вася. Не надеюсь на сердце. А если не смогу принять чужую? Тогда как?
С годами жена стала мягче, спокойнее, и, когда сын уехал, робко завела разговор на давно забытую, казалось, тему:
— Вась, как думаешь, а если сейчас нам какую сироту пригреть?
— Ты ж не хотела?
— Да то когда было?! Пусто в доме… С работы иду, а ноги не несут. Только и держит то, что тебя увижу. Как думаешь, дадут нам ребенка?
— А почему нет? Мы вроде с тобой вполне приличные люди.
Девочка, Анечка, появилась в их доме спустя год после этого разговора. Судьба, в которую Василий никогда особо не верил, распорядилась странно и по-своему. Им не пришлось идти в детский дом за своей дочерью. Соседка, подруга жены, получила травму на производстве и спасти ее врачам не удалось. Она была матерью-одиночкой, и Анечку, дочь ее, конечно, во дворе знали все. Девочка была умненькой, вежливой, воспитанной, и никому в голову не приходило попенять ее матери на то, что ребенок растет без отца.
Вот только после всего случившегося, оказалось, что родни у Аниной матери нет и шестилетний ребенок остался один как перст на всем белом свете.
Василий с женой долго не думали. Оформили документы и забрали Аню. Славик, приехав в отпуск, дернул Анюту за косичку:
— Привет, сестренка! Кто обижать будет – только свистни! Поняла?
Аня молча кивнула.
— Мам, с ней все в порядке? – вечером, когда Анюта уже спала, спросил Славик у матери. – Странная она какая-то. За весь день и двух слов не сказала.
— По матери скучает, сынок. Маленькая же еще совсем. Она и со мной все больше молчит. Подойдет, сядет рядом, щекой к моему плечу прижмется и молчит… А у меня аж сердце заходится, так жаль ее…
Любви в семье Василия хватило на то, чтобы Анюта отогрелась. Матерью она его жену, Любу, не называла, но любила, и это было видно. Любаша расцвела, похорошела, чувствуя в себе новые силы. А Василий тихонько любовался на обеих, боясь спугнуть свое счастье.
Анюта выросла, вышла замуж, и Люба с Василием стали бабушкой и дедом. Сначала родилась внучка, потом внук, и хлопот стало так много, что Люба едва успевала сделать что-то по дому. Как же! Дочери ведь помощь нужна!
Все шло своим чередом, пока в доме не появился Максим.
Что тогда сломалось, что не срослось – Василий поначалу даже не понял. Но Люба мальчика не приняла.
— Не похож он на Славика. Ничем. Ни лицом, ни повадкой. Вот у Анюты сразу видно – ее дети. Как сядут, как встанут, как ведут себя. Яблочко-то от яблоньки, Вася, далеко не падает. А Максим не наш!
Впервые это услышав, Василий даже дар речи потерял. Как это?! Как его Люба может такое сказать? Да что там, сказать – подумать!
— Ты меня не неволь, Васенька. Если нет ничего на сердце к этому мальчонке, так я ж не прикажу себе… Нельзя заставить любить, понимаешь ты или нет? Как бы я ни старалась – не выйдет! Чужой он для меня!
— Аню ты приняла… — только и сказал в ответ Василий, а потом с неделю не разговаривал с женой.
Это был первый серьезный разлад, случившийся между ними. Оба страдали, но и поделать ничего с собой не могли. Люба считала, что права, потому, что невозможно заставить себя принять кого-то, если сердце не лежит. Она же делала все, что могла: ухаживала за мальчиком, забирала из садика, готовла ему то, что нравится, жалела, если вдруг поцарапался или коленку разбил. А остальное… Анютиных детей к себе прижмешь и чувствуешь, как сердце заходится. Родные… И Сонюшка, и Саша. А тут… Люба и сама себя не понимала. Мальчишка брошенный, никому не нужный, а вот поди ж ты… Пожалеть, как надо, не получается почему-то…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >