…Федор не появился ни на следующей паре, ни после. Марина спустилась в столовую, решив, что товарищ ее решил подкрепиться после столь некрасивой сцены, но и там было пусто.
— Марин, ты кого ищешь? — спросила девушку сокурсница девушки. — Федора, что ли? Да ушел он.
— В смысле ушел? Домой ушел? — не поняла Марина.
— Да какой домой! Документы в деканате забрал и ушел. Я сама видела.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Марина вздрогнула и, растерянно оглядываясь, выбежала из института. Дождь хлестал во всю, словно решив утопить город в своем ледяном потоке. Небольшой парк вокруг старинного, с колоннами и красивым подъездным крыльцом здания института шумел и бросал вниз сухие сучья.
— Бежать за ним? Но если забрал документы, значит, отчислят, непременно отчислят! Глупый, зачем он?! Зачем?..
Марина еще потопталась на крыльце, а потом вернулась в здание, рассеянно села на свое место и, раскрыв тетрадь, так и не написала ни строчки…
После занятий, вооруженный зонтом и накидкой, у института ждал Марину Витя.
— Ты что такая грустная? Что случилось? — спросил он, пропуская Марину вперед, в салон автобуса.
Та молчала, как будто и не слышала его вопроса.
— Марина, ты вообще понимаешь, где ты? — в который раз похлопывал Виктор девушку по плечу, рядом с ними уже стоял возмущенный задержкой кондуктор. Витя протянул ему деньги за два билета и, повернув Маринку к себе, слегка встряхнул ее.
— Ну, рассказывай! Не томи!
— Федя документы забрал… — прошептала девушка. — На него Олег Николаевич наругался, и он ушел…
Виктор помолчал, а потом, пожав плечами, сказал:
— И правильно. Нельзя Феде быть учителем! Ну какой из этого карлика педагог?! Его среди второклассников и не видно будет!
Засмеялся, ища улыбку и на лице Марины, но та, выхватив из рук ухажера свою сумку, выскочила на ближайшей остановке и, не оборачиваясь, зашагала по мокрой мостовой…
Она знала, где живет Лыковский, как–то они забегали к нему домой, чтобы забрать тетрадку с лекциями.
Тогда квартира Фёдора показалась девушке темной, словно угрюмо насупившейся. Задернутые шторы, мрачные, тяжелые; никаких цветов или украшений на подоконниках и полочках. Только книги, несколько камней из коллекции Фединого отца, ведь тот был геологом, какие–то старые фотографии с яркой, красивой женщиной в изысканных нарядах и, пожалуй, что всё…
Сейчас Марина снова стояла перед дверью Фединой квартиры и почему–то боялась позвонить в звонок. Что она скажет? Что он ответит? А если нагрубит, прогонит, обвинит её в том, что преподаватель разозлился на него?..
Но звонить не пришлось. Федор сам распахнул дверь и, втащив Маринку внутрь, тут же принялся кудахтать и суетиться вокруг нее.
— И сколько ты тут еще бы простояла? Нет, я тебя спрашиваю, сколько? — он выхватил из рук подружки сумку, повесил мокрое пальто на вешалку и потащил девушку в комнату.
— Так, ну, вещей по женской части у меня нет, значит, наденешь мои, а твои я утюгом… Где он тут у нас? А, да, вот! — Федор не давал Марине вымолвить ни одного слова, отводил глаза и тарахтел, причитая и охая.
Марина сначала растерялась, а потом, вырвав из его ладоней свою руку, резко отпрянула.
— Подожди. Сначала ты объяснишь мне, почему ушел! Зачем забрал свои документы? Это глупо и опрометчиво! Я не понимаю! Подумаешь, наругались на него, какая печаль! И что, из–за каждого такого случая убегать?
Она строго смотрела на паренька, а тот, вынув из шкафа большой, полосатый халат, отвернувшись, протянул его гостье.
— Давай, ты сначала переоденешься, а потом мы попьем чай, и я всё объясню…
… Федор поставил перед девушкой большую, наверное, отцовскую, кружку, до краев налил в нее чай, бросил два кусочка сахара и, положив рядом ложку, потянулся за баночкой мёда.
— Попей. На улице холодно, ты промокла. Ты согревайся, а я расскажу, ты только не перебивай, ничего не нужно сейчас спрашивать, хорошо?
Марина кивнула, поплотнее запахнула на своей шее халат и отхлебнула глоток горячего, какого–то особенного чая. Такой она пила дома, когда мать заваривала разные травы…
— Я никогда не рассказывал тебе о своей матери, а ты, воспитанная, не спрашивала. Думаешь, у меня ее нет? — Федор вскинул на гостью глаза. Та пожала плечами. — Еще как есть. Вот она, на всех фотографиях. Это моя мать, Зинаида Романовна. Фамилию она себе только оставила девичью – Орлова, а по метрикам она моя мама. Видишь, в театре играет. Ведущая актриса, понимаете ли. Нет, не перебивай! Я просил!
Марина закрыла рот и кивнула.
— Когда я у нее родился, всё было нормально, она рассказывала, что все умилялись, какой я славненький и крепенький. О том, что у меня какие–то нарушения, ей сказали только потом. От того я не расту нормально, в детстве часто болел, прямо беда. Да еще война… Мать со мной в этой квартире так всё время и прожила. В эвакуацию не поехала, но часто отлучалась по своим, театральным делам. А я ее ждал. Сидел с соседкой и слушал, когда по ступенькам застучат ее шаги. Тогда я распахивал дверь и выскакивал на лестницу, обнимал ее, и мы вместе шли домой. Она сначала радовалась, а потом, поняв, что я.., ну, что расти я буду плохо, да и красивым вряд ли стану, она отдалилась от меня.
« Я актриса, — говорила она моему отцу, — я привыкла видеть прекрасное, а Федор тянет меня на дно. Я не могу сосредоточиться на роли, я постоянно думаю, как наказала меня жизнь…»
В общем, когда вернулся с фронта отец, и меня можно было передать ему, она просто ушла. Собрала вещи и пошла к своему прекрасному. Теперь лицедействует в столицах, а мы с батей тут…
— Это гнусно! — прошептала Марина. — Ты, наверное, ненавидишь ее!
— Раньше было, сейчас успокоился. Но я решил доказать ей, что я смогу стать лучшим, переиграть ее, переплюнуть. Она тогда поймет, что натворила, но вся слава достанется мне, а ее я сравняю с землей. Ведь достаточно одного звоночка, понимаешь, одного, в какую-нибудь газету, надо лишь рассказать, что Орлова Зинаида, кумир тысячи зрителей, бросила своего уродца–сына, отказалась от него… Но мне этого не нужно, зачем…
— Ведь тогда она будет ненавидеть тебя еще больше… — продолжила за него Марина.
— Наверное. Вот я и поступаю в театральный. Ее именем не пользуюсь, помощи не прошу. Всё сделаю сам, тем более, что гены, Маринка, великая вещь, чувствую, подарила мне мамочка страсть к игре… А сегодня… Ну, будем считать, что я обиделся на твой институт. Не буду я там учиться. Работа есть у меня, грузчики и подсобные рабочие всем нужны, а весной опять попробую поступить.
— А если не поступишь? Ты талантлив, но что–то ведь не понравилось комиссии, тебя не приняли. А если опять не примут? Надо жить дальше, Федя, а не ломиться в ту дверь, за которой, возможно, каменная стена! Ты отлично справился бы с педагогическими задачами, ты веселый, дети таких любят…
— Я уродлив, Марина, скажи, как есть! Дети будут смеяться. Тогда уж, действительно, надо идти в цирковое, там мой талант оценят по достоинству.
Федор усмехнулся и плеснул себе и гостье еще чаю.
— Ты, Марин, просто не понимаешь, как я зол на мать, как мне ее не хватало, но она отталкивала меня. Ты без матери не жила, поэтому не суди…
Марина отставила кружку, убрала со стола руки, и, чуть помолчав, ответила:
— Я давно живу без мамы. Ее не стало на моих глазах. Мы с отцом тогда были в поле, только–только война закончилась, папа вернулся, было так хорошо… Мы в тот день звали маму пойти с нами, но она сказала, что придет позже, принесет нам обед, у нее были еще какие–то дела.
Марина замолчала, потом сглотнула и продолжила.
— Мы смотрели, как она идет по полю. Оно было еще мертвое, его только–только очистили от обломков и снарядов. Мама шла, неся в руках корзинку с обедом – для меня и папы. А через миг ее не стало. И никто не мог объяснить, как в перепаханном саперами поле оказывалась ненайденная мина… Я смотрела, как взметнулся вверх фонтан земли и не могла оторвать взгляд. Отец тогда схватил меня и насильно прижал к себе… Моя мама не бросала меня, любила, но она ушла. И я знаю, как ее может не хватать.
Федор, закашлявшись, встал и отошел к окну. Что тут сказать? Утешить? Возможно, но стоит ли? У каждого в жизни своя беда, каждый учится жить с ней. Марина научилась, а вот Федор…
— Мою маму звали Катей. Отец до сих пор иногда во сне кличет ее, разговаривает со свой Катюшей… Катериной Михайловной… Мама была травницей, от любой хвори могла избавить, лечила всю округу, даже в город к кому–то ездила, я помню, тогда оставалась с бабой Аней, соседкой, а она собирала свои скляночки, венички и мешочки, оставляла мне хлеба и уезжала сюда, в город, лечила всё какого–то ребенка. Не знаю, что потом с ним стало…
— Тётя Катя… — нараспев протянул вдруг Федор. — У нее были темные, почти как вороново крыло, волосы, и она собирала их в косу, а потом обрамляла ею голову. У нее были тонкие, мягкие пальцы. И пахло от неё…
— Клеверным медом… — закончила за него Марина. — Мама приходила к тебе…
Осознание их близости, их почти родства наступило в один миг, как вспышка света среди черного, мрачного леса. Они, Федор и Марина, делили между собой одну и ту же женщину, она одинаково ласково прикасалась к их личикам и улыбалась, даря свою простую, женскую ласку. Ребята долго еще сидели за столом и по кусочкам, по клочкам вспоминали Катю, как будто лепили ее портрет из осколков. И у них это получилось…
… Приезжая в город по просьбе матери Федора и привозя лекарства, Катя останавливалась у сестры мужа, Инги, ночевала у нее, а наутро отправлялась домой, к Маришке. Поэтому у Инги есть Катина фотография. Женщина уговорила родственницу сходить к старичку–фотографу, пока его каморка еще не рухнула под ударами бомбежек, и запечатлеть себя для будущего.
— Марише потом будешь показывать, какая ты была! — осторожно убрав фотокарточку в сумку, говорила Инга…
… — Дождь закончился, твоя одежда уже сухая. Давай, я тебя провожу, — уже затемно опомнился Федор, убирая со стола чашки и сметая в ладонь крошки от печенья.
— Проводи, — пожала плечами Марина. — Ты вернешься в институт?
— Нет.
— Как знаешь…
… Они шли по пустому в этот час городу. Небо расчистилось, и луна, словно софит, выхватывала из тени то одну фигуру, то другую, то прятала от посторонних глаз дома и деревья, то вдруг выставляла их на передний план, заливая своим серебряным светом.
— Спасибо, Мариш, что зашла. Ты не переживай, я прорвусь. И тогда слава Зинаиды Орловой померкнет, потому что впереди нее буду я, ее болезный сынок. Я смогу!
— Смочь–то ты сможешь, в конце концов комиссии надоест, и тебя примут. Вот только жить ради того, чтобы отомстить, стоит ли? — Марина вздохнула. — Зачем что–то доказывать чужой женщине? Она ведь тебе совсем не родная!
— Возможно, ты права. Тогда, — Федор улыбнулся, — я буду стараться ради тебя, можно?
Марина отрицательно покачала головой.
— Просто делай, что близко, и тогда будет всё верно… Ладно, я пойду, тетя волнуется…
Федор потянулся, было, чтобы поцеловать Марину, но потом сделал вид, что совсем не собирался этого делать …
Марина уже дошла до подъезда и протянула руку, чтобы открыть дверь, как где–то за городом, на полигоне, раздался взрыв.
Марина в ужасе оглянулась. Её всю трясло, а губы скривились в испуганной гримасе. Девушка развернулась и побежала обратно, к Феде, тот схватил ее за руки и крепко сжал.
— Это другое, Мариша, это совсем другое! — шептал он, а она только дрожала, не смея отвести от него глаз…
— Всё, уже всё, можно идти домой! Иди, спокойной ночи, Маришка! — когда звук совсем заглох, Федор отвел подругу к дому и подтолкнул к двери. — Иди, это другое…
Она кивнула и убежала, хлопнув дверью подъезда…
…На Виктора Марина долго обижалась, но потом, ближе к весне, уступила его мольбам, стала снова гулять и ходить на танцы со своим ухажером.
Федор иногда навещал Марину, встречал у института, провожал до дома. Если Витя был там же, то ребята холодно здоровались друг с другом и шли по обе стороны от Марины, а она, как металлический шар, чувствовала электрические разряды, идущие от одного к другому…
… — Ребят, а поехали летом ко мне в деревню? Там речка, много земляники… Я вас с папой познакомлю, а? — как–то предложила девушка.
— Не вопрос, сессию сдадим, и вперед! — кивнул Витя. — Хотя… Кому–то еще поступать…
Он ехидно усмехнулся, глядя на Федора.
— Ничего, уж как–нибудь выкрою время для гастролей! — парировал Федя и, галантно взяв Марину за локоток, повел вперед…
До сессии оставалось совсем мало времени, Марина робела и старательно штудировала учебники, с Виктором почти не встречалась, не привечала и Федю. Только на Девятое мая ребята уговорили ее пойти посмотреть салют.
С военного полигона всегда выпускали несколько залпов, празднуя День Победы. Жители городка собирались на крышах или просто стояли на улицах, задрав головы вверх, и ждали.
Смотрела в темное небо и Марина. Федя стоял правее, Виктор левее нее.
И вот толпа заволновалась, задвигалась, предвкушая фейерверк.
Раздался залп, потом второй, третий. Федор, быстро подступив к девушке, схватил ее за руку.
— Это другое, Марина, это совсем другое! — шептал он.
Она кивала и виновато глядела на Витю. Тот, отойдя в сторону, делал вид, что ничего не замечает…
… — Что у вас с ней? — спросил потом Виктор. — Я чувствую себя глупо! Объяснись!
— Мы просто друзья, — ровным, спокойным голосом ответил Федор. — Обычные друзья.
— Так не бывает, — покачал головой Витя. — Между мужчиной и женщиной не бывает дружбы.
— Да, не бывает, — согласно кивнул Федор и ушел, насвистывая что–то из оперных арий…
… Летом, как и обещала, Марина привезла своих кавалеров к отцу.
Иван встречал гостей на крыльце дома и всё никак не мог насмотреться на дочку.
— Мариша… Мариша… Какая ж ты у меня красавица! — шептал он, обнимая девушку. — Ну, а это твои друзья? Вместе учитесь?
Он перевел взгляд на ребят и протянул им руку для пожатия.
Федор ответил на приветствие первым. Его рука была твердой, сильной, уверенной. Иван одобрительно кивнул.
Виктор здоровался более манерно, легко дотронувшись до мозолистой ладони Ивана…
… — Каких кавалеров отхватила себе Маринка! — смеялись подружки, встретив девушку на улице. — Один краше другого! На любой вкус – и ростом разные, и умом, видать, тоже! — подтрунивали они над студенткой. — Какого нам отдашь, а? Мы уж не упустим такого счастья!
Марина только шипела на девчонок, боясь, как бы товарищи не услышали этих речей…
… После завтрака, когда солнце уже подсушило бусинки росы на тонкой, чуть выцветшей траве, Марина повела ребят смотреть колхозные угодья. Поля, поля, поля… Золотые от пшеницы, сизые, с трепещущим на ветру овсом, нежно–белые от ромашек и фиолетовые от звенящих колокольчиков… Медвяный, терпкий аромат придавленного ногой шарика клевера, густой, резкий запах луговой кашки, а еще таволги, вьюнка и дикого шиповника обволакивали и кружили голову, заставляя забыть обо всем.
Искупавшись и посидев на берегу, Марина вдруг велела Виктору идти обратно, к избам.
— Ты иди, мы скоро, — сказала она, схватила Федора за руку и повела куда–то в сторону от дороги.
Витя обиженно пожал плечами, глядя им вслед…
— Сходи со мной к маме, пожалуйста. Я одна не могу, не знаю, почему, — Марина отпустил руку Феди и теперь просто шагала с ним рядом…
На Катиной могилке был порядок и тишина. Землю густо обвили своими побегами незабудки и тысячелистник. Высокий, разросшийся куст люпина чуть загораживал надгробие и Катину фотографию.
— Здравствуй, мамочка! — тихо присев на скамейку, сказала Марина. — А я сегодня с Федором… Ты же помнишь его…
Парень сел рядом, рассматривая фотографию Екатерины. Он совсем не помнил ее, но знал, что это именно она, Маринкина мама, иначе зачем судьба свела их с этой девчонкой?..
— Я уезжаю послезавтра, — вдруг сказал Федор, глядя куда–то в сторону. — Буду пробовать поступать в другом городе. Ты еще услышишь о Федоре Лыковском, прочтешь моё имя на афише.
— Ты будешь приезжать ко мне? Писать?
Федор неопределенно пожал плечами… Эта девчонка не понимает, что не бывает дружбы между мужчиной и женщиной…
…Марина стояла рядом с отцом, тот нахваливал уродившуюся в этом году пшеницу, но дочь его не слушала, она провожала взглядом поезд, что, петляя между сосновыми, изумрудно–оранжевыми пятнами, убегал куда–то вдаль, унося с собой веселого, низенького паренька, Федора Лыковского, что так и не признался Марине в своей любви…
…Через много лет, когда Марина уже окончила институт, на почту ей пришло письмо. В конверте лежали два билета на премьеру в один из московских театров. Федор Лыковский добился своего и теперь приглашал Марину разделить с ним это событие…
Премьера, дебют прошли отлично, Марина подарила актеру цветы, и он шепнул ей, чтобы она не уходила без него…
— А, знаешь, — скажет она ему потом, — ты тогда уехал, пропал, а я всё равно как будто за руку твою хваталась, если было страшно.
Федор кивнет и улыбнется ,а потом, посерьезнев, спросит:
— Как Виктор?
— Витя уехал в Питер. Мы давно не общаемся.
— Ты замужем?
— Нет.
— Странно, я думал, что у тебя давно есть семья, дети…
— Нет, не получилось. Ведь ты же мне тогда не сказал, что не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. А я, глупая, это поняла поздновато…
Федор улыбнулся и замер, ловя губами Маринино дыхание…
Теперь он будет всегда держать её за руку, когда страшно и весело, когда мир рушится или воссоздается вновь. Всегда…
Благодарю Вас за внимание, Дорогой Читатель!
Автор «Зюзинские истории»