— Вызывали, Юрий Иванович? — Марьяна улыбнулась, половчее перехватила папку, толстую, тяжелую, набитую важными бумагами.
— Да что ты всё «Юрий Иванович» да «Юрий Иванович»! — как будто обиделся сидящий за рабочим столом мужчина. Перед ним лежат сигнальные экземпляры журналов, две книги с яркими обложками, «новогодние», планируют издать большим тиражом. — Устал я что–то… Папки положи, Марьяш, чего ты в них вцепилась! Давай в отпуск, а?
Марьяна улыбнулась, подошла к мужу, положила документы на красивую резную столешницу, кошкой пролезла под Юркиной рукой, уселась на подлокотник кресла, кивнула, обняла за шею.
В этом кабинете всегда было уютно и как–то достойно. Да, именно достойно — красиво, надежно, обстоятельно. Особенно стол. Его делали на заказ.
И стол, и сам Марьянин муж выглядели увесистыми, монолитными, добротно сколоченными, только стол — мастерами–краснодеревщиками, а Юрик — жизнью. Многое в ней, этой жизни, было, как сядет вспоминать, так на весь вечер хватит.
…Мать, Надежда, привезла его в Ярославль из деревни, думая, что быстро встанет здесь на ноги, осядет, начнет новую жизнь. Но быстро не получилось. Без образования, всего–то восемь классов, Надя долго не могла устроиться на работу, мыла в подъездах полы, махала метлой во дворах. Жила там же, в дворницкой. Юрка ждал её у окошка или выходил на подмогу.
Прохожие, глядя, как он неловко орудует тяжеленной лопатой или шкрябает по асфальту метлой с длиннющим черенком, умиленно кивали мальчонке: «Маме помогаешь?»
А Юра только смотрел на них снизу вверх, даже не улыбался.
— Что ж он у тебя такой угрюмый? — удивлялась Надина напарница, двадцатидевятилетняя болтливая Зинка. Зине всегда было весело, нарочито радостно и разгульно. Работала она, как шутки шутила, точно рьяно доказывала всем и себе, что пустяковая её жизнь, и Зинка сама пустяк, букашка, так от чего же букашке и не покривляться?! Надя понимала: у Зинки что–то стряслось, но она хорохорится, гонит беду прочь. По ночам Зина иногда стонет, зовет кого–то, что–то просит…
Надежда даже иногда жалела Зинаиду, пыталась ей помочь, утешить, но та только отмахивалась, вскидывала свою рыжую кудрявую челку и, уперев руки в боки, упрямо, немного театрально твердила: «Себе помогите, тетя Надя! Ни кола, ни двора, ни мужа! А ребятенок на руках, да ещё убогий. Себе и помогайте! А мне… — тут Зинка обычно плюхалась на табуретку, опрокидывала лицо на руки. — Мну уже никто не способен помочь. Кончено всё!»
Что кончено, Надя не знала, напарница молчала, как партизанка, поэтому оставалось только кивать и пожимать плечами.
Зина жила тут же, в дворницкой каморке. И странное дело, простая и грубая с виду, она тем не менее, любила, чтобы вокруг были чистота и порядок, чтобы на окне горшок с цветком, а под ногами ни соринки, одевалась скромно, опрятно, причесывалась, следила, чтобы ботики были всегда чистыми.
Проснувшись и умывшись холодной водой, что текла из малюсенького крана в ржавую раковину, Зинаида растирала лицо полотенцем до красноты, хлопала себя по щекам, щипала их, тянула в разные стороны, подмигивая Юрке и говоря, что «это от морщин», причесывалась и принималась за уборку. Если погода на улице была хорошая и через окно каморки лились на пол ручейки солнца, то Зина расходилась не на шутку, мыла, протирала, скоблила, могла снять шторы и перестирать их, отправиться вытрясать половички или выгребала всё из шкафчика над плитой и ругалась, что «развели грязь». Могла вдруг затеять пирог, но продуктов на него, как всегда, не хватало, тогда она, взяв авоську и Юрку, шла в магазин.
Надя провожала их взглядом, не мешала.
Юре скучно сидеть одному, с ним никто из ребятишек не играет, потому что Юрка молчун, пусть хоть с тётей Зиной пройдется.
Надежда почему–то была уверена: Зинаида не сделает мальчику ничего плохого.
Сегодня Зина опять тащится с ним в магазин, оглядывает прилавок, морщится, качает головой, бурчит что–то про разносолы. Потом долго припирается с продавщицей Любочкой, чтоб та отвесила колбаски мальчонке, а деньги, если не хватит, Зинаида потом занесет.
Люба не соглашается, Юрка вздыхает. Он любит колбасу, но раз нет, так и нет.
— Вот видишь, ребенка до сердечных терзаний довела! — корит Зина. — Обмяк, похудел, одни глазенки остались. Да как тут заговоришь, правда, Юра?
Тот пожимает плечами.
И тогда Любаша сдается, отвешивает ему «Докторской», пять огромных, как считает мальчик, кругляшей.
— Ну вот и спасибо тебе, добрая женщина! — улыбается довольная Зинка, берет ещё муки, странного на вид масла, немного изюма. — На вот, сколько есть! — И кладет на прилавок скомканные бумажки и монетки.
Любовь Павловна считает, шевелит губами, кладет по одной денежке на дощатую, засыпанную сахарным песком доску, а Юра следит за ней глазами.
— Ну? Не хватает? — вальяжно поправив на шее платок и подмигнув мальчику, спрашивает Зина.
— А то! Чего ж ты мне тут… — строго вскидывается Любовь Павловна. — Точно не хватает! За колбасу–то! Ты мне дала трёшку и копейки. С тебя еще столько же!
Зина хмыкает, задумчиво подпирает подбородок кулачком, а Юрка вдруг начинает топать ногами, злится, пальцем указывая на Любашин фартук.
— Ты тоже заметил, Юрок? И я приметила, как наша добрая Любовь Павловна к себе в кармашек денежку припрятала. Нехорошо детей обкрадывать, тетенька! А ну вынимай, что украла! — переменившись в лице и став похожей на дружинника, что гоняет молодежь в парке, гаркнула Зина.
Люба послушно кладет перед собой деньги.
— То–то! — довольно улыбается Зинаида. — Ни копейки я вам не должна, Любушка. — Пойдем, Юрка! Нас ждут великие дела!
Юра побежал впереди, мечтая, как сейчас сядет на лавочку у подъезда и будет есть свою колбасу, а Зина — о том, что устроит сегодня праздник, пусть Надя тоже с ней посидит, даже, вон, пирог будет! Жалко, что нет красивой посуды, чашечек этих изящных, креманочек для варенья, блюдечек, с которых надобно непременно ложечкой кусочек торта отламывать. И смеяться, смеяться…
Зина даже поморщилась, как противно ей стало от такой картины, и решительно зашагала вперёд…
Надежда проводила её удивленным взглядом, кликнула Юру, но тот только махнул рукой, некогда мол!..
— Надя! Бросайте свою возню, идём пить чай! — наконец позвала Зинка дворничиху. — Юра, приведи мать и умойтесь! Юра, ну кто так ведет даму?! Надо же за руку, коленку приклони, вот так! — Зина в дверном проёме бухнулась на одно колено. — Да! Взял, кивнул, встал. Теперь веди. Надежда как–вас––там–по–батюшке! Извольте! Кушать подано!
Зинаида расшаркалась, потянула смеющуюся Надю внутрь.
Юра тоже улыбался, но молча, как–то затаённо, как будто неуверенно.
Расселись. Зина подала всем чай, разложила на тарелки дымящийся, чуть опадающий пирог. Нежная его мякоть была похожа на истертый желток, пахла ванилью и немного изюмом. Никто потом Юре такого пирога не пёк. Ни у кого не получалось…
Мальчик собрал пальчиком крошки, потом принялся за само угощение. От чая тоже валил пар, Зина любила «чиферить», в чашке плескался почти черный, как кофе, напиток, Надя немного морщилась, но послушно пила.
— У нас какой–то праздник? И колбаса… Зина, вы разбогатели? — осведомилась Надежда. — И вообще… Кто ты, Зин, а? Не работаешь, еле–еле метешь, зарплату тебе через раз дают, а деньги всегда есть. И в музыке понимаешь, не то, что я… А во сне… Во сне стихи наизусть рассказываешь.
— Я? Вранье! — отмахнулась Зинка. — Не было такого!
— Было. Вон, даже Юрка кивает!
— Да что твой Юрка понимает в стихах–то! Ты мне первая скажи, почему он у тебя не разговаривает? По губам всё читает, глухой что ли? Вроде нет! — Зина прищурилась, наклонила голову набок, вытянула вперед указательный палец с обгрызенным ногтем. — Чего–то вы, дамочка, темните!
— Я не дамочка! — почему–то обиделась Надя. — Нервное у него. И вообще, не хочу я об этом говорить.
— А всё же? И почему ты сюда приехала? К кому–то? Родня не приняла? — не отставала Зинаида. — Ты ж в городе, Надя! Тут врачи, тут, вон, какая наука! Может, Юру твоего к доктору сводить? Найдем!
— Кому мы нужны, Зина! К хорошим врачам не попадешь. Да и не помогут они. Нервное, я же говорю! Не приставай. Юра, ты хочешь ещё чай? — Надя вскочила, засуетилась, схватила Юркину чашку, плеснула случайно на пол. — Да, Господи! Юра, почему ты не допил?! Надо допивать!
— Чего ты на него кричишь–то? Сама свою жизнь наладить не можешь, вон, веник из рук не выпускаешь, мальчишка растет, как сорная трава, даже в сад его не отдала, а туда же! Орать мы все горазды! — Зина тоже вскочила, сжала кулаки, громко задышала, стала раздувать ноздри. — На ребенка крикнуть — раз плюнуть! Он маленький, ему и наподдать не грех, да? Не смей Юрка обижать, не смей!
— Ладно, хорошо. Сядь! — испуганно залепетала Надежда. — Юра, прости. Зина! Зина, ну что ты его тискаешь! Он нормальный мальчик, перестань его жалеть! Да отдай ты мне ребенка!
Они тянули Юрку каждая в свою сторону, мальчик, как кукла, болтался туда–сюда, потом заплакал.
— Всё? Довела? Юра, ешь колбасу, ешь! А ты, Надежда, пока всё мне ни расскажешь, больше пирога не получишь! — довольная Зина усадила мальчика на табуретку, приготовилась слушать.
— Мы жили в деревне, — выдавила из себя Надя. — У меня был муж, Юрин папа.
— Так, — кивнула Зинаида.
— Я тут тебе не спектакль рассказываю, так что не надо «такать»! — вспылила Надежда. — Его звали Иваном.
— Значит, Юра у нас Иванович. Юр, ты Иванович! И я Ивановна! Ха! Бывает же! — улыбнулась Зина. — И?
— Послал мне тебя Бог на погибель! — пробурчала Надя. — Ну слушай… Медведь его загрыз! Прямо у Юрки на глазах. Они в лес пошли, не на охоту, просто так, послушать, поглядеть. Юре три года было. Иван мой любил следы звериные изучать, потом всё зарисовывал, Юрке рассказывал. А в тот раз взял сына с собой. Зачем они пошли?! Зачем? Я не отпускала, было холодно, и снега много, но Ваня… Ваня сказал, что ничего, что Юра — мужчина, он всё преодолеет. Увел ребенка, я делами занялась, а дальше… — Надин голос стал глухим, она закашлялась, мальчик весь сжался, схватил Зину за руку, больно–больно сжал кожу на её запястье. — Юрка прибежал один. Видимо, Иван велел бежать, звать на помощь. Но он бежал слишком долго, плакал, кричал, как зверек, ничего не мог объяснить… У Ивана было ружье, я не знаю, почему он не выстрелил. У Юры же на глазах всё произошло… Я хоронить не могла, соседки всё сделали. А сын с тех пор молчит. Довольна? Узнала? — Надя отвернулась, заплакала. — Я думала, приедем в город, он забудет всё, здесь, вон, и трамваи, и автобусы, интересно! Думала, опять станет говорить. Не помогло. И я ничего здесь не могу, не умею, за скотиной только знала, как ходить, а в городе этом вашем…
Зина притихла, смотрела, как Надежда вытирает слезы кончиком платка, потом спросила:
— А считать откуда умеет? Он в магазине всегда деньги считает, я уже несколько раз замечала.
— У нас соседка пенсию разносила. Пока я на работе, Юрок с ней болтался, по всем избам. Ну и вот, научился. Все смеялись, говорили, счетовод растет. Вырос… И что теперь с ним… Что мне делать?..
Надя отчаянно сорвала с гвоздика полотенце, скомкала его. Зинка видела, как побелели костяшки на её пальцах, как выступили красные ниточки капилляров на шее. Беда… Зина никогда не знала таких бед, лютых, страшных, пахнущих безысходностью и почему–то дымом.
— Дымом пахнет… — шепотом сказала Зина. — Почему пахнет дымом?!
Женщины разом посмотрели в окно. Подвальное, утопленное в землю, оно позволяло рассмотреть только небольшую часть двора. Мимо окошка мелькали чьи–то ноги.
— Бежим! — схватила Зинаида Надю за руку. — Юра, ты тут побудь, постереги, понял?
Мальчик кивнул…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >