Посёлок Новосельцево находился в стороне от больших трасс и шумных дорог. Карты навигаторов упорно называли его «посёлком городского типа», но по факту он жил по законам, которые в городе давно вышли из обихода. Здесь всё было будто чуть с прошлого века: снег сыпался мягко и беззвучно, деревянные полы и лавки скрипели под телами стариков, а по утрам над крышами вился белый дым из печных труб, придавая поселку вид уютной игрушечной деревни.
В центре — белый храм, окружённый аккуратным забором. Его колокола звонили громко, звонко — будто отбивая жизнь каждого жителя. Вокруг — школы, садики, больница, автостанция, пара кафе, одна аптека и несколько районов. Южный — чистый, ухоженный. Центральный — деловой, ближе к власти. Восточный — ещё строился и люди с нетерпением ждали обещанные им новостройки, уходящие высоко в небо, будто чтобы быть ближе к Богу. А Северный — словно гнилой зуб в пасти: темные бараки, крики по ночам, запах перегара, голые окна и уставшие лица.
Люди в посёлке были замкнутыми, но не грубыми. Они не любили чужих, но и не мешали им. Ходили в церковь, на собрания общины в местном клубе, следили за чистотой подъездов. Бабы — в платках, мужики — в старых тулупах, дети — всегда приглядываемые. Почти всегда.
Елена Миронова смотрела на всё это сквозь окно автомобиля, пока машина петляла по узкой асфальтовой дороге. Посёлок был слишком чистым, слишком правильным, как будто его кто-то нарочно причесал. Тишина стояла плотная, будто воздух стал гуще.
А в самой середине этой живописной, выхоленной тишины случилось нечто ужасное.
Четвертый случай за два месяца.
Тело последней девочки нашли на опушке леса, меньше чем в километре от дома. Она лежала в сугробе, под корягой, будто пыталась спрятаться. На ней была тонкая курточка, ярко-красная, с расстёгнутой молнией. Под ней — свитер, промокший и обледеневший. В пальцах — комок снега. Она держала его до конца. У щеки — плюшевый медвежонок, припорошенный инеем.
Её глаза были открыты.
Елена стояла над телом, молча. Ветер шуршал где-то в ветках, и было ощущение, что лес не хотел отпускать. Словно он стал живым, дышал, смотрел.
— Мать — наркозависимая, — сказал участковый. — Отец сбежал. Соседи слышали, как девочка в ночь перед исчезновением выходила на улицу. Там была ссора. Драка. Потом — тишина. Мать спала двое суток. Только сегодня спохватилась.
— Когда её видели в последний раз? — спросила Елена, не сводя взгляда с тела.
— Девочку видели пять дней назад. В продуктовом. Попросила хлеб «в долг». Она почти все время дома. Редко выходит, из-за матери…
На щеке девочки была слеза, замёрзшая в стекло. Она умирала медленно, долго. И одна.
— У вас здесь… здесь так холодно, — тихо сказала Елена.
Участковый кивнул.
— Да. Знаете, что говорят — это, может, и к лучшему. Ну, всё это. Такая мать… такая жизнь…
Она обернулась.
— Кто так говорит?
Он замялся.
— Ну… люди. Всякое. У нас ведь тут община. Люди рассуждают… по-своему. Иногда — жестоко. Но с верой. Верят, что если наказание пришло — значит, за дело. Значит, кто-то смотрит сверху.
Елена глядела на неподвижное тело и чувствовала, как что-то внутри её скручивается. Это была уже четвертая смерть за последние полтора месяца. И снова — ребёнок. И снова — из семьи, которую можно было назвать только одним словом: разложение.
Она присела рядом с телом. Под снегом было видно: девочка пыталась укрыться, свернулась калачиком. Возле неё — грязная, драная игрушка. Медвежонок, с оторванным ухом. Прижат к щеке так крепко, как будто от него зависела жизнь.
— И как отреагировала мать? — спросила она.
— Мать в истерике, — пожал плечами участковый. — Кричит, что её наказали. Что «так и надо ей». Плачет и смеётся попеременно. Узнав, побежала в храм, билась в ноги отцу Тимофею. Говорит, теперь всё изменит. Бросит наркотики, начнёт молиться.
— До смерти ребёнка — не хотела менять ничего?
— Видимо, нет. А теперь… прозрела.
Позже, в доме матери, она не нашла ничего — кроме пустых шприцов, вонючей одежды, немытой посуды, и фотографии той самой девочки — улыбающейся, обнимающей того самого мишку, единственной имеющейся у нее игрушки.
Мать плакала. Сначала хрипло, потом громче. Потом кричала, билась об стены, выла как зверь.
— Я же… я же только уснула… я не знала! Я не хотела! Моя девочка, моя бедная девочка…
«Четвертый ребёнок», — подумала она.
«И каждый — из такой же семьи. Грязной. Заброшенной. Проклятой».
Она вспомнила слова участкового:
«Верят, что наказание — за дело».
Ей стало холодно. Не от зимы — от ощущения, что что-то здесь не так.
Позже, в здании местного ОВД, ей подали чай в потрескавшейся кружке с надписью «Рыбалка — жизнь». В кабинете пахло пылью, полиролью и мятными конфетами. Участковый смотрел в окно.
— У нас тут всё… по-своему, — сказал он, не глядя. — Посёлок особый. Не город. У нас община. Решения принимаются вместе. Живём — как велит совесть.
— А дети у вас умирают как велит совесть?
Он ничего не ответил.
Она встала и подошла к окну. Снаружи уже темнело. На фоне заката белел купол храма. С колокольни раздался глухой удар колокола. Один. Второй. Третий.
На восьмом ударе — её пробрало.
С утра снова пошёл снег — не тот лёгкий, пушистый, как в открытках, а вязкий, тяжёлый, прилипающий к лицу. Елена Миронова сидела в служебном кабинете и листала материалы. Перед ней — четыре детских лица. Фотографии, сделанные в разное время, разного качества. У всех — что-то общее. Не внешность, нет. Выражение. Будто на фото были не дети, а уже уставшие, опустошённые души.
Елена достала блокнот, начала делать пометки.
1. Максим Федотов, 7 лет.
Дата смерти: 3 марта.
Причина: утонул в колодце. Несчастный случай.
Место: частный дом на окраине Северного района.
Мать — Алёна Федотова. Стаж запоев — шесть лет. Соседи жаловались: мальчик часто оставался один, не мылся, ходил грязный, с синяками. Участковый навещал, грозил, но ничего не менялось. По участку ходили слухи, что мальчика запирали в сарае, в наказание или просто чтобы не мешал.
— «Он говорил, ему там нравится. Там тихо, не то что дома…», — сказала одна соседка, щурясь.
В день смерти мать уснула после пьянки, а Макс будто бы сам вышел во двор. Никто ничего не видел и не слышал. Мальчика нашли через несколько часов, с руками, посиневшими от попыток выбраться из колодца.
Но Елену насторожило другое:
Колодец был закрыт деревянной крышкой, тяжёлой, с засовом. Как он туда попал?
После похорон Алёна Федотова бросила пить. Вышла работать дворником в местную школу. Каждый день моет ступени с фанатичной тщательностью. Елена видела её — лицо затянутое, как у монашки, только глаза — пустые.
— «Бог меня наказал, и спасибо ему», — сказала она Елене, даже не глядя.
2. Мария Котова, 6 лет.
Дата смерти: 17 марта.
Причина: отравление угарным газом.
Место: частный дом. Центральный район.
Отец — Константин Котов. Безработный. Воровал медь, продавал на металл. В доме — самодельная буржуйка, сварганенная из газового баллона. Ни вытяжки, ни вентиляции.
По официальной версии: девочка осталась одна на несколько дней, топила печку, задохнулась. Константин же утверждает, что «пошёл в магазин за хлебом», но свидетелей, что он вообще был в те дени дома, — нет.
Когда Елена осматривала место, её поразила одна деталь: на двери было две щеколды изнутри, но девочка была заперта снаружи. И обои в углу — обугленные, будто она пыталась поджечь стену. Выглядело всё как несчастный случай, но что-то не давало покоя…
— «После её смерти он словно другим стал», — тихо сказала соседка. — «Ходит в храм, носит дрова бабкам, крестится перед каждым углом».
Константин сам вырезал дочери крест на могилу.
— «Я благодарен. Господь показал мне, как низко я пал».
3. Артём Ермаков, 10 лет.
Дата смерти: 5 апреля.
Причина: повешение.
Место: чердак над квартирой.
Соседи вспоминают: мальчик был замкнутый, молчаливый. Часто сидел во дворе допоздна, глядя на небо или сидел на чердаке дома.
Мать — Людмила Ермакова. По слухам — проститутка на дому. Мужчин в квартиру шло много. Голоса, крики, плач. Никто не вмешивался. Все знали, но молчали.
Повесился на чердаке.
После похорон Людмила уехала в монастырь. Не в реабилитационный центр, не к родственникам — в женский монастырь в двухстах километрах. Ни писем, ни звонков.
4. Дарья Литвинова, 5 лет.
Дата смерти: 20 апреля.
Причина: переохлаждение.
Место: лесополоса за Северным районом.
Мать и отец — наркозависимые. В ночь на двадцатое — ссора, драка. Девочка выбежала из дома, в одной курточке, без шапки. Дверь была открыта.
«Она ушла — и не вернулась.»
И снова: родители прозрели. Отец просто исчез. Он объявлен в розыск. Мать теперь каждое утро приходит к храму. Долго стоит на коленях. Смотрит вверх. Молчит.
Елена перечитала записи. Четыре смерти.
Четыре семьи, утопшие в пороках.
Четыре прозрения.
И одна фигура — неизменно присутствует во всех случаях.
Глава общины — Олег Дмитриевич Власов…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >