Жил у нас в Заречье Андрей. Мужику тридцать семь годков стукнуло, а он всё бобылем ходил. Работящий мужик был. Жил он с матерью, Марией. Мария-то последние годы совсем слегла, тяжело болела. И вот пока другие семьи заводили, Андрей всё мать по больницам возил. Он за ней ухаживал так, как не всякая дочь за матерью присмотрит. И с ложечки кормил, и на руках во двор выносил, чтобы она на солнышке погрелась.
А прошлой осенью Марии не стало. Отмучилась.
После похорон дом Андрея словно ослеп. Ставни закрыты, во дворе ни звука, даже собака их и та выть перестала, только лежала в будке. Андрей приходил ко мне в медпункт то за успокоительными каплями, то за таблетками от головы. Зайдет, шапку в руках мнет, глаза в пол прячет. Лицо серое, осунувшееся.
— Семёновна, — говорит глухо, будто из бочки, — дай чего-нибудь, не могу уснуть. Лежу, в потолок смотрю, а тишина такая в избе, что в ушах звенит. Давит тишина, Семёновна.
Я ему валерьянки накапаю, стакан воды теплой подам. Сяду рядом молча. Знаю ведь, что не в каплях дело. Просто человеку нужно, чтобы рядом кто-то был. Он выпьет, посидит на кушетке, глядя на белую стену с плакатами про прививки, вздохнет тяжело и уйдет в свою пустую избу. Горе горькое, когда человек вдруг понимает, что никому на всем белом свете он больше не нужен, что никто его вечерами не ждет.
А на другом конце нашей деревни, у самой реки, жила Галина. Галочка. Женщина она была скромная, тихая, из тех, кого в толпе и не заметишь. Годов ей было около тридцати трех. Полненькая, лицо круглое, без косметики, волосы русые. Одевалась просто: юбка длинная, кофта вязаная.
Местные кумушки, ох и острые на язык, за глаза ее «старой девой» кликали. Соседка наша, Люська, бывало, встанет у колодца, руки в боки упрет и вещает:
— И кому наша Галька нужна? Ни кожи, ни рожи, ходит, как монашка. Так и просидит век в девках, кошек плодить будет!
А мужчины наши, деревенские, и правда мимо Галины смотрели. Им же подавай бойких, звонких, чтоб смеялась громко, чтоб каблучками стучала. А Галя… Она жила для других. У кого ребенок заболеет — Галя тут как тут, с баночкой малинового варенья. У кого корова отелится — Галя бежит помогать. Пирогов напечет — пол-улицы угостит.
Душа у нее была огромная, теплая, как хлеб, только что из печи вынутый. Зайдет ко мне, бывало, в медпункт, принесет парного молока в бидончике. Улыбнется виновато, ямочки на щеках покажутся, и так от ее улыбки светло становится, словно солнышко из-за туч вышло.
— Как вы тут, Валентина Семёновна? — спросит голосом мягким, певучим. — Не устали? Я вам тут булочек напекла, поешьте, пока горячие.
Смотрю я на нее, дорогие мои, и сердце сжимается. Столько в этой женщине нерастраченной любви, столько нежности, а отдать некому.
И вот, как-то по весне, когда снег уже сошел, и земля начала пахнуть прелой листвой и талой водой, столкнулись Андрей с Галиной в нашем сельпо. Андрей пришел за хлебом, стоял у прилавка, хмурый, небритый. А Галина сметану покупала.
Андрей стал мелочь из кармана доставать, рука дрогнула, и монетки со звоном рассыпались по деревянному полу. Он охнул, наклонился собирать, а пальцы-то грубые, непослушные. Галина тут же присела рядом, стала помогать. Их руки случайно соприкоснулись.
Я там же была, за солью зашла. Видела, как Андрей вздрогнул, поднял глаза на Галину. А она покраснела густо, до самых корней волос, монетки ему в ладонь ссыпала, прошептала: «Вот, возьмите…» — и выбежала из магазина, даже сдачу забыла.
Андрей долго смотрел на свою ладонь, где монетки лежали, словно она ему не монеты передала, а искру какую-то.
Через пару дней после этого зашел ко мне Андрей. Стоит, мнется у порога.
— Семёновна, — говорит, — дело такое… Надо материны вещи разобрать. В шкафах висят, молью пахнут. А я не могу. Руки не поднимаются. Отдать бы кому, кто нуждается, да я в этом не понимаю ничего.
— А ты, Андрюша, Галю попроси, — говорю я, глядя поверх очков. — Она у нас женщина деликатная, аккуратная. Поможет, всё по стопочкам сложит, да и раздаст, кому нужно.
Он кивнул коротко, развернулся и ушел. А вечером я видела, как Галина спускалась по тропинке к его крепкой рубленой избе.
Потом уж Галочка мне сама рассказывала, плакала тихонько у меня на плече. Пришла она к нему в дом. Внутри сумрачно, пахнет застоявшимся воздухом, нетопленой печью и почему-то сушеной мятой. Андрей открыл старый скрипучий шкаф, а сам вышел на веранду, закурил.
Галина стала вещи перебирать. Платки шерстяные, платья ситцевые, кофты. Складывала всё бережно. А на дне шкафа нашла стопку фотографий. На одной, Андрей еще совсем мальчонка. Стоит рядом с еще молодой матерью и смеется.
Андрей вернулся в комнату, увидел фотографии в ее руках, и вдруг будто сломалось в нем что-то. Боль, которую он столько месяцев в себе прятал, наружу прорвалась. Он сел на табурет, закрыл лицо своими большими, мозолистыми руками и заплакал…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >