Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она вышла к той самой поляне. Лес вдруг стал светлее — тусклый лунный свет прорвался сквозь редкую чащу. Посреди поляны стоял камень, огромный, обросший мхом. И две сосны, скрючившиеся по бокам, словно охраняли вход.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Анна остановилась, сердце стучало в горле. Холод пронизывал до костей.
— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказала она в тишину. — Верни моего сына.
И тишина… вздрогнула. Как если бы лес затаил дыхание.
Вдруг воздух наполнился запахом — прелой земли, палёной шерсти и молока, скисшего под солнцем. На краю поляны что-то зашевелилось. Ветви деревьев будто сами открыли проход. И оттуда, из самой чёрной глубины, вышла она.
Невысокая, согбенная фигура, закутанная в тряпьё и длинные волосы. Лица не видно — только глаза, жёлтые, как у хищной птицы. И рот — тёмный, как яма.
— Просить пришла? — прошептала ведьма, голосом, похожим на сухой шелест опавших листьев. — Или требовать?
Анна не знала, как ответить.
— Ты взяла моего Мишу, — выдохнула она. — Верни его. Я знаю, он у тебя.
Ведьма чуть склонила голову, будто заинтересовалась.
— Ты поздно проснулась. Он сам ко мне пришёл. На границе сна и жизни. Я лишь позвала. А взамен… оставила тебе другого сына.
— Это не сын! — крикнула Анна. — Это зверь в его теле!
— Не зверь, — ответила та. — Он — ожидание. Всё, что ты боишься. Всё, что ты сама вырастила.
Анна сделала шаг вперёд.
— Что мне сделать, чтобы вернуть Мишу?
Ведьма молчала. Потом протянула руку. На ладони лежал камешек — гладкий, тёплый, с красной жилкой посередине. Сердечко.
— Принеси мне кровь. Не свою. Того, кто живёт в твоём доме. Пока он спит. Пока не проснулся окончательно. Пока не стал другим.
Анна смотрела на ведьму, чувствуя, как земля под ней дрожит. Всё вокруг кружилось — запах травы, сырости, детских воспоминаний. И страх.
— Только тогда я скажу, где твой сын. Но торопись, мать, — добавила ведьма, отступая в тьму. — Иначе он забудет тебя. И станет моим. Навсегда.
Анна шла назад по той же тропинке, что вела через лес. Но теперь деревья казались ближе, ниже, как будто сдвинулись. В темноте, за спиной, что-то шепталось — не слова, но мысли. Голоса мертвых листьев, памяти, ночи. В руке она сжимала камешек, будто сердце, вырванное из самой земли.
На опушке снова запахло дымом. Где-то далеко залаяла собака. В деревне всё было по-прежнему: в окнах ни огонька, ни света. Только звёзды начали медленно возвращаться на небо, одна за одной. Мир словно выдыхал после чего-то важного, неведомого.
Она открыла калитку — скрип, как всегда, громкий, предательский. Прошла по двору, босая, не чувствуя под собой земли. В доме было тепло. Пахло остывшей печью, хлебом и воспоминаниями— тем запахом, который могла узнать только мать.
На кровати — он. Спит. Или делает вид. Свернулся на боку, руки под голову. Дышит тихо, размеренно. Но не так, как дышал Миша. Не в такт. Не живое дыхание.
Анна села на краешек кровати. Смотрела на него долго. Лицо было его — и не его. Чужое. Знакомое до боли.
И тут…
Вспомнилось. Всё сразу.
…как она стояла с ним у речки — он тогда ещё ходил неуверенно, держался за её подол. А потом вдруг заплакал, испугался кузнечика. И она смеялась.
…как он первый раз сказал «ма-ма», уцепившись за ложку, всю в манке.
…как они вместе собирали подснежники, хотя это были просто белые травинки у дороги, и он говорил: «Это тебе, мама. Ты у меня принцесса».
…как ночью, когда Анна рыдала на кухне после похорон мужа, он подошёл в пижамке, тёплый, маленький, и обнял за шею:
— Не бойся, мам. Я теперь твой защитник.
Слёзы покатились сами.
— Мишенька, — прошептала она. — Где ты? Где ты, мой родной?
Подкидыш чуть пошевелился. Открыл глаза — тёмные, пустые, но будто и понимающие.
— Мам… — прошептал он. — Ты плачешь?
И на миг — на один миг — что-то дрогнуло в ней. В его голосе, в его интонации… что-то знакомое. Или он подражал? Или учился быть её сыном? Или действительно… часть его осталась внутри?
Анна вскочила. Пошла на кухню, включила лампу. Взяла старый нож. Но руки дрожали. Не от страха. От сомнения.
Вспомнила, как Прасковья говорила: «Они хитры. Они учатся. Они под тебя подделываются, как воск. Но внутри — пустота. Чёрная. Голодная.»
Анна снова пошла в спальню. Села рядом. Прислушалась.
Дышит. Греется. Спит. Нет, не могу. Не смогу.
И она знала — это не он. Сколько бы он ни учился быть сыном — не сможет. Потому что любовь нельзя подделать. Потому что она мать. Потому что чувствует. Но, она всё равно не может этого сделать.
И тогда она сделала выбор. Ведьма хитра. Анна чувствовала, что это ловушка. Но, у нее уже был план.
Вернуть его. Чего бы это ни стоило.
Она пошла в кладовку. Взяла маленькую стеклянную баночку. Там, на дне, лежал старый молочный зуб — первый выпавший у Миши. Когда-то он её умолял оставить его «на счастье». И она сохранила.
Потом достала иглу. Села у стола. И, прижав камешек к ладони, капнула кровь на него — свою. Потому что, ведьме не только чужое нужно. А настоящее, добровольное, материнское.
Потому что лучше ей умереть, чем жить рядом с тем, кто только притворяется её сыном.
Ночь снова стояла густая, как закопчённое стекло. Лес принимал её в себя без звука, будто давно ждал. Деревья скрипели на ветру, тяжело, вразнобой. Ветки казались длиннее, чем раньше, тянулись к лицу, к одежде, будто пытались удержать.
Анна шла быстро, сжав кулак, в котором пульсировал красный камень с каплей её крови. В другой руке — молочный зуб Миши, завёрнутый в тряпочку. Его тепло было слабым, но живым.
Поляна встретила её молчанием. Лес будто затаил дыхание.
— Я пришла, — сказала Анна в пустоту. Голос её дрожал, но не от страха. От силы. От решимости.
И она появилась. Ведьма. Словно выросла из земли, из тени валуна. Вся в тряпье, с распущенными волосами, запахом тления и мёртвой травы.
— Не смогла, — прошипела она. — Я говорила: не свою кровь. Ты слышала меня. Но ты — мать. Ты не способна на жертву. Ну и живи теперь с тем, что растёт в твоём доме. Он будет пить из тебя, медленно, день за днём. И однажды, проснувшись, ты не узнаешь своё лицо в зеркале. А потом — исчезнешь. Как многие до тебя. Убирайся.
Анна не сдвинулась с места. Глаза её горели.
— Ты лжёшь, — сказала она ровно. — Я чувствую. Он рядом. Я знаю это. Я не просто мать — я его мать. И тебе этого никогда не понять!
Она развернула ладони. Один — камень с кровью. Второй — зуб, тёплый, живой, что вдруг начал светиться бледно-голубым светом. Свет усиливался, заполнял поляну, отражался в стволах деревьев, как в воде. Воздух дрогнул. Ведьма зашипела, как змея.
— Прочь, нечистая сила! Верни мне моего сына!
Анна бросила оба камня на землю. Взяла валун с обочины поляны — тяжёлый, покрытый лишайником — и со всей силы ударила по ним.
Вспышка света была ослепительной, как раскат молнии без грозы. Лес загремел, листья полетели вверх. Ведьма закричала — голос её пронзил воздух, как ржавый гвоздь. Она корчилась, тень её рвалась, и с каждым мгновением её становилось меньше… меньше…
Анну отбросило назад, она ударилась о ствол сосны. В глазах потемнело, мир поплыл.
Тишина.
Но не обычная. Тишина после грозы. Чистая. Звенящая. Родная.
И в этой тишине — голос.
— …мама?
Анна открыла глаза. Перед ней, будто из самой темноты, вышел он.
Мальчик. Худой. Взъерошенный. Глаза — как зеркало её юности, мужа, себя самой. Настоящие. Родные. Живые.
— Мишенька, — прошептала она.
И он кинулся к ней. Обнял, как когда-то. Так крепко, будто боялся снова исчезнуть. Она прижала его к себе, уткнулась в макушку — пахло потом, лесом и детством. Живым детством.
— Ты вернулся, ты здесь… я знала… знала…
Они сидели вдвоём на опушке, в разбитом свете луны, среди травы и пепла, в тишине. Мир будто снова дышал. Всё было впереди. Всё будет.
А в лесу…
Где-то глубоко, в том месте, где когда-то стояла ведьма, больше не росли травы. Только зола.
Навсегда ли?
Кто знает.
Конец