В ту зиму девяносто седьмого у Веры Петровны, соседки моей через три двора, беда приключилась. Дрова заканчивались. Вера-то женщина гордая была, аккуратная до невозможности. В сенях у нее всегда половички вытрясены, на окнах занавесочки накрахмалены. Только вот одиночество ее выедало, почище любой хвори. Сын ее, Мишенька, в город подался лет пятнадцать назад. Первое время письма слал, деньги какие-то присылал, а потом всё реже, всё тише. Уж и забыли в селе, как он выглядит. А Вера всё ждала. Бывало, напечет пирогов, сядет у окошка и смотрит на дорогу. А дорога пустая, только снег метет.
Соседи, конечно, охали у колодца, качали головами в пуховых платках. Да только у каждого свое хозяйство, своя скотина. Поохают, постоят, подышат паром на варежки — и по своим теплым избам разойдутся.
И вот, как-то морозным утром, вышла я во двор и слышу странный звук. Скрип-скрип. Будто железом по насту скребут. Прищурилась от слепящего солнца и глазам своим не поверила.
К Вериному двору Валерка идет, услышал видать, как бабы у колодца про дрова говорили.
Про Валерку нашего в Заречье кто только не судачил. Бывший лесник, мужик когда-то работящий, хозяйственный. Да только сломало его горе лет десять назад, когда он семью потерял. Запил страшно. Ходил вечно в засаленном тяжелом ватнике, шапка кроличья набекрень, взгляд мутный, в землю опущенный. Люди его сторонились. Бабы, бывало, завидев его у сельпо, сумки покрепче к себе прижимали.
И вот идет Валерка, тащит за собой на веревке старые, проржавевшие санки. А на них — толстые березовые чурбаки, снегом припорошенные. Подошел к Вериной калитке, пнул ее валенком, чтобы от снега освободить, и зашел во двор. Скинул дрова у крыльца, достал из-за пояса тяжелый колун и начал рубить. Молча. Только крякал тяжело при каждом ударе, да пар густой изо рта вырывался.
Вера Петровна потом ко мне прибежала. Бледная вся, губы дрожат. Села она на кушетку мою старенькую, руки на коленях сцепила и шепчет:
— Семёновна, милая, да что ж это делается-то? Пришел, наколол, сложил в поленницу аккуратно. Я ему кричу: «Валера, погоди, у меня денег нет тебе заплатить! Ни копеечки до пенсии!», а он даже голову не поднял. Топор за пояс сунул, санки свои дернул и ушел. Страшно мне, Семёновна. А ну как ночью придет, добро мое последнее вынесет? Пьяница ведь, у них совести нет.
Я ей тогда водички теплой налила. Села рядом, обняла за плечи худые.
— Не бойся, — говорю тихонько. — Не тронет он тебя. Пьет — да, горе свое топит, горькая это правда. Но чужого Валерка сроду не брал. Душа у него израненная, но не гнилая.
Но Вера всё равно поверить не могла. Кошелек свой дерматиновый под матрас прятала, задвигала на ночь тяжелый кованый засов и прислушивалась к каждому шороху за окном, вздрагивая от воя ветра в печной трубе.
А Валерка стал приходить через день. Притащит санки поскрипывающие, навалится на колун, сложит дрова в ровную стопку под навесом. И ведь дрова-то отменные, где он их добывал — Бог весть. По селу, ясное дело, поползли слухи. Наша Зинаида с почты всё Веру стращала, когда пенсию приносила: «Ой, смотри, Петровна, привадишь беду в дом! Он сегодня поленья несет, пыль в глаза пускает, а завтра с дружками заявится, последнее из сундуков вытряхнут. Они ж за бутылку мать родную продадут!»
Вера слушала, кивала растерянно, а сама места себе от тревоги не находила. Покоя ей эта помощь не давала. Вера-то женщина правильная, баба всю жизнь уважаемая, а тут от человека, на котором всё село крест поставило, подмогу берет. Всё переживала: углядят люди, не поймут… А с другой стороны — печка горячая, тепло в избе держится долго, герань на подоконнике ожила, бархатные листики расправила.
И вот стала я замечать, как Вера меняется. Сперва она из-за тюлевой занавески на него смотрела, как мышь из норы. Потом стала на крылечко выходить в телогрейке. То снег веником сметет березовым поблизости, то просто постоит у перил, повздыхает. А однажды, в самый крещенский мороз, когда деревья трещали от стужи, вынесла ему кружку чая горячего, да несколько своих пирогов.
Он топор опустил. Посмотрел на нее исподлобья. Глаза у него красные, воспаленные от ветра, а в глазах — горе такое застыло, беспросветное, что смотреть сил никаких нет. Взял он кружку загрубевшими пальцами. Выпил залпом, обжигаясь, пироги за пазуху сунул бережно. Буркнул глухо что-то вроде «Спаси Христос» и побрел со двора, волоча за собой пустые санки.
Иногда он пропадал. Дня на три, на четыре. Запьет, значит. Вера в эти дни сама не своя ходила. Всё к окошку подбегала и смотрела на дорогу. Печку экономно топила, берегла каждое полено. А когда снова слышала знакомый надтреснутый скрип ржавых полозьев — выдыхала с таким облегчением, словно самый родной человек к порогу подошел.
А в феврале ударили сильные холода. И Валерка пропал. День нет, два нет. Замело всё кругом белой пеленой. Вера Петровна терпела-терпела, а на четвертый день прибежала ко мне, лицо белее снега.
— Семёновна! — кричит с порога, задыхаясь от морозного воздуха. — Не был Валерка-то! Небось, замерз где в сугробе проклятом!…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >