Она приходила разной: то прозрачной и ласковой, как в летнем озере, то тёмной и холодной, как в глубоком колодце. Но всегда — зовущей. Аня плыла в этих снах легко, без усилий, тело слушалось её, как раньше, до того дня, когда всё изменилось. Она рассекала воду руками, ныряла, переворачивалась на спину и смотрела в бесконечное голубое небо, и счастье переполняло её — такое острое, такое полное, что просыпалась она с мокрыми от слёз щеками.
А потом смотрела вниз, на свои ноги — неподвижные, чужие, закованные в ортопедические фиксаторы, — и сон рассыпался, как отражение в потревоженной воде. Она больше никогда не будет плавать. Она больше никогда не будет ходить. Так сказали врачи. Так говорила мама, когда думала, что Аня не слышит. Так молчаливо подтверждала инвалидная коляска, стоявшая у кровати — верная спутница последних трёх лет.
Ане было двенадцать. Авария случилась, когда ей было девять: папа вёз её с тренировки по плаванию, мокрая дорога, грузовик на встречной, удар, темнота. Папа выжил — отделался переломом ключицы и сотрясением. Аня получила перелом позвоночника. Неполный разрыв спинного мозга, сказали врачи. Шансы на восстановление есть, но минимальные. Нужна реабилитация, долгая, упорная, дорогая. Они делали всё, что могли: массажи, физиотерапия, бассейн с инструктором. Аня научилась держаться на воде с помощью специального пояса, но ноги оставались неподвижными. Она не чувствовала их. Они были как чужие предметы, прикреплённые к её телу по ошибке.
Плавание, которое когда-то было её стихией, стало горьким напоминанием о том, чего она лишилась. Она больше не ходила в бассейн. Отказалась. Сказала, что устала, что это бесполезно, что ей всё равно. Мама плакала по ночам, папа хмурился и молчал, а Аня училась жить в коляске. Училась ненавидеть лестницы, бордюры и сочувственные взгляды. Училась улыбаться, когда хотелось кричать. Училась быть сильной — потому что слабой быть нельзя, слабых жалеют, а жалость Аня ненавидела больше всего.
Этим летом родители решили отвезти её к бабушке в деревню. «Смена обстановки, свежий воздух, речка, — говорила мама, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Тебе понравится, вот увидишь». Аня не спорила. Ей было всё равно, где сидеть в коляске — в городе или в деревне. Но бабушку она любила. Бабушка Вера была единственным человеком, который не смотрел на неё с жалостью. Она просто садилась рядом, брала Аню за руку и рассказывала истории — про свою молодость, про деда, про то, как они строили дом, как рожали детей, как пережили войну и голод. Она никогда не говорила: «Бедная ты моя». Она говорила: «Ну что, Анька, будем жить дальше?» И Аня отвечала: «Будем». И это было честно.
Деревня называлась Заозёрье — потому что стояла на берегу большого озера, из которого вытекала неширокая, но быстрая речка Серебрянка. Бабушкин дом стоял на самом краю, у обрыва, и с веранды открывался вид на воду, на заливные луга, на лес за рекой. Когда машина остановилась у калитки, Аня вдохнула воздух — густой, настоянный на травах, на речной свежести, на цветущей черёмухе, — и что-то внутри неё дрогнуло. Здесь пахло жизнью. Не той жизнью, к которой она привыкла в городе — с пандусами, лифтами и бесконечными врачами, — а другой, древней, настоящей.
Бабушка вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Увидела Аню, улыбнулась — не жалостливо, а радостно, словно внучка приехала не в инвалидной коляске, а верхом на коне.
— Анюта! Наконец-то! Я уж думала, не дождусь.
Она обняла Аню крепко, по-деревенски, и от неё пахло дымом, молоком и ещё чем-то родным. Аня прижалась к ней и вдруг почувствовала, как отпускает напряжение, которое держало её все последние месяцы.
— Мам, может пандус соорудим?
— Да какой пандус, — отмахнулась бабушка. — Дед ваш на руках меня через порог носил, и ничего. И мы Аньку перенесём. Не велика тяжесть.
Папа подхватил Аню на руки и внёс в дом. Она обвила его шею руками и вдруг вспомнила, как в детстве он носил её на плечах, а она кричала: «Папа, я выше всех!» Теперь она была лёгкой, слишком лёгкой для своих двенадцати лет — мышцы ног атрофировались, и тело стало хрупким, как у птенца.
В доме пахло пирогами. Бабушка уже накрыла на стол, и Аня, устроенная на диване с подушками под спиной, впервые за долгое время ела с аппетитом. Пироги с капустой, с яйцом и луком, с картошкой — она и забыла, какая вкусная бывает простая еда. Родители сидели рядом, разговаривали о чём-то взрослом, а Аня смотрела в окно. Там, за огородом, спускался к реке луг, поросший высокой травой, и в этой траве кто-то двигался.
Лошадь.
Она была серая, почти белая, с тёмной гривой и хвостом. Стояла по колено в разнотравье и щипала траву, медленно переступая с ноги на ногу. Солнце просвечивало сквозь её гриву, и казалось, что она светится изнутри. Аня замерла с недоеденным пирогом в руке.
— Бабушка, а чья это лошадь?
Бабушка выглянула в окно.
— А, это Звёздочка. Соседская. Фермер Алексеич держит. Он её в луга выпускает пастись, она смирная, не бойся.
— Я не боюсь, — сказала Аня. — Она красивая.
Звёздочка подняла голову, словно услышала, и посмотрела прямо на окно. У неё были большие, влажные глаза, и в них отражалось небо. Ане показалось, что лошадь смотрит именно на неё — сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь её неподвижность. Она смотрела так, словно знала что-то важное. Что-то, чего Аня ещё не знала.
— Можно я завтра к реке поеду? — спросила Аня. — Посмотреть на неё поближе.
Родители переглянулись. Мама хотела что-то сказать — наверное, про опасность, про крутой спуск, про то, что коляска не пройдёт. Но бабушка опередила:
— Поедешь, конечно. Я тебя провожу. Там тропинка есть пологая, вдоль огорода. Как раз к реке выходит.
И мама промолчала.
Первая ночь в деревне была тихой и звонкой одновременно. Тишина здесь была другой — не городской, наполненной гулом машин и шумом соседей, а живой, дышащей. Стрекотали сверчки, где-то далеко лаяла собака, ветер шелестел листвой яблонь под окном. Аня лежала без сна, смотрела в тёмный потолок и думала о лошади. О том, как она стояла в траве — свободная, сильная, прекрасная. И о том, как посмотрела на неё.
Ей вдруг до боли захотелось встать. Не для того, чтобы куда-то пойти — просто встать. Почувствовать под ногами пол. Почувствовать, что она сама держит себя. Она сжала кулаки, зажмурилась, попыталась представить, как посылает сигнал ногам — «вставайте, идите, бегите». Но ничего не произошло. Ноги лежали неподвижно, чужие, бесчувственные.
Аня заплакала — тихо, чтобы не разбудить родителей в соседней комнате. Она плакала и ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла поделать. Потом уснула, и ей снова приснилась вода. На этот раз она не плыла — она стояла на берегу и смотрела, как серая лошадь входит в реку, и вода расступается перед ней, и в этом было что-то правильное, что-то, что должно было случиться.
Утро встретило её солнцем, льющимся в окно, и запахом блинов. Бабушка уже хлопотала на кухне, мама помогала, папа вышел во двор колоть дрова. Аня позавтракала, и бабушка, как обещала, помогла ей выбраться из дома. Коляску спустили с крыльца, и Аня покатилась по тропинке вдоль огорода — бабушка шла рядом, показывая дорогу.
Спуск к реке действительно оказался пологим. Коляска катилась мягко по утоптанной земле, и Аня впервые за долгое время чувствовала ветер в лицо — не из окна квартиры, а настоящий, речной, пахнущий водой и травами. Она смеялась, сама не зная чему, и бабушка улыбалась, глядя на неё.
У реки тропинка расширялась, превращаясь в небольшую площадку, поросшую клевером. Отсюда открывался вид на воду — Серебрянка бежала быстро, искрясь на солнце, и у противоположного берега росли плакучие ивы, опустив ветви до самой воды. А на этом берегу, на лугу, паслась Звёздочка.
Аня остановила коляску и замерла.
Лошадь была ещё красивее, чем вчера. Её серая шерсть отливала серебром, грива спадала на шею мягкими волнами, а глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — смотрели на Аню с тем же странным, понимающим выражением. Она перестала жевать, подняла голову и медленно, шаг за шагом, подошла к девочке.
— Здравствуй, — прошептала Аня. — Ты Звёздочка, да?
Лошадь фыркнула и протянула морду к её руке. Губы у неё были мягкие, бархатные, и когда она осторожно обнюхала Анину ладонь, девочка почувствовала тепло её дыхания. Это было удивительно — такое большое, сильное существо стояло рядом и не боялось её. И она не боялась его. Наоборот — от Звёздочки исходило какое-то спокойствие, какая-то древняя, надёжная сила.
Аня гладила лошадь по морде, по шее, а та стояла смирно, лишь иногда прядала ушами. Бабушка сидела на траве поодаль, не мешая, и только улыбалась в платок.
— Она тебя приняла, — сказала бабушка потом. — Лошади чуют человека. Звёздочка к чужим не подходит, а к тебе сама пришла. Это хороший знак.
С того дня Аня каждое утро приезжала к реке. Звёздочка уже ждала её — стояла у самой тропинки и смотрела в сторону дома, словно знала, когда девочка появится. Аня привозила с собой кусочки хлеба, морковку, и лошадь брала угощение с ладони аккуратно, одними губами, боясь укусить. Они проводили вместе часы: Аня сидела в коляске, Звёздочка стояла рядом, иногда опускала голову ей на колени, и девочка гладила её, разговаривала, рассказывала всё — про аварию, про ноги, про сны о воде, про то, как ей хочется снова плавать, ходить, бегать, жить.
Лошадь слушала. Она не могла ответить словами, но Ане казалось, что она понимает. Иногда Звёздочка тихо ржала, и в этом звуке было что-то утешающее, что-то материнское. А однажды, когда Аня особенно горько заплакала, вспомнив себя до аварии, лошадь подошла ещё ближе, положила голову ей на плечо и стояла так, не двигаясь, пока слёзы не высохли.
— Ты мой ангел, — сказала Аня, уткнувшись в тёплую лошадиную шею. — Ты мой серый ангел.
Родители сначала волновались — всё-таки лошадь, большое животное, мало ли что. Но бабушка их успокоила: «Звёздочка смирная, она Аньку не обидит. Вы посмотрите на них — они ж друг друга нашли». И правда, глядя на то, как девочка и лошадь стоят рядом у реки, даже мама перестала тревожиться. В Ане появилось что-то новое — она стала спокойнее, мягче, меньше замыкалась в себе. По вечерам она улыбалась, чего не было уже давно.
Неделя пролетела незаметно. Аня уже не представляла утра без встречи со Звёздочкой. Она просыпалась с мыслью о ней, засыпала с мыслью о ней. И сны о воде изменились: теперь в них всегда была лошадь. Она стояла на берегу, смотрела на Аню и звала — без слов, без звуков, просто взглядом. «Иди ко мне. Не бойся. Я рядом».
А потом случился тот день.
Это было в субботу, в середине июня. С утра небо хмурилось, но к обеду распогодилось, и Аня, как обычно, поехала к реке. Бабушка осталась дома — у неё поднялось давление, и она прилегла. Аню повезла мама, усадила на любимом месте, убедилась, что коляска стоит устойчиво, и ушла обратно — помочь по хозяйству. «Я через час приду», — сказала она…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >