Дело это было в самом начале девяностых. Ох, и времечко тогда выдалось, не приведи Господи. Зарплаты на нашей пилораме месяцами не платили, выдавали то горбылем, то обещаниями. В автолавке, что по вторникам к сельпо приезжала, мужики брали макароны да мыло под запись в замусоленную тетрадку. В воздухе тогда висела такая тяжелая, серая усталость, что хоть топором ее руби.
Работал у нас на пилораме Петька. Мужик он был простой, работящий, руки золотые, а глаза — всегда виноватые какие-то. От него вечно пахло сырой сосновой стружкой, машинным маслом да усталостью. Тяжело ему жилось. Жена, Нюра, баба хорошая, но задерганная нуждой. Двое ребятишек у них подрастали, и каждый день — как битва за выживание.
И вот, прибегает ко мне как-то Нюра. На улице дождь холодный моросит. Влетает в медпункт, падает на стул и плачет так, что плечи ходуном ходят.
Я ей сразу стакан теплой воды протягиваю, капель успокоительных накапала. Запах корвалола по комнатке поплыл.
— Нюрочка, милая, да что стряслось-то? — говорю, а сама тихонько глажу ее по холодной, дрожащей руке.
— Семёновна, сил моих больше нет! — всхлипывает она. — У младшего сапожонки каши просят. Мы картошку одну да соленья едим. Крыша в сенях течет, тазы подставляем. Я каждую копейку откладывала, думала, к зиме хоть обувку детям возьмем… А он…
— Кто, Петька? Пить, что ли, начал? — у меня аж душа оборвалась от страха за них.
— Хуже! — выдохнула Нюра, вытирая мокрые щеки. — Он у Михалыча мотоцикл купил. «ИЖ» старый. Тот в сарае пять лет гнил, ржавчина одна, колеса спущены. Приволок эту рухлядь во двор, все деньги, что с шабашки принес отдал. Я кричу, плачу, а он молчит, только губы сжал и в сарай эту железяку закатывает. С ума сошел мужик, Семёновна!
Слушала я ее, а перед глазами Петька стоял. Не дурак он был, не пьяница. Что-то тут другое тут было. Мужики ведь, дорогие мои, они по-своему горе горькое переживают. Мы, бабы, поплачем, выговоримся — и вроде легче дышать. А они всё в себе копят, пока не треснут по швам.
На следующий день иду я по деревне. Соседи у колодца стоят, судачат. Вся улица уже знала, посмеивались над Петькой: мол, в доме шаром покати, а он с ветерком кататься удумал. Я мимо их двора прохожу, слышу — в сарае стук да звяканье ключей.
Зашла во двор, заглянула в приоткрытую дверь сарайчика. Внутри полумрак, только лампа тени по стенам бросает. И запах такой густой — пахнет прелой соломой, бензином и отработанным маслом. Петька сидит на корточках перед этим остовом мотоциклетным. Руки по локоть в черной мазуте, лицо измазано, а он тряпочкой какую-то деталь трет, словно хрусталь драгоценный. И шепчет что-то, вроде: «Ничего, поскрипим еще, поездим».
— Бог в помощь, Петр, — говорю, переступая порог.
Он вздрогнул, ключ гаечный выронил.
— А, Семёновна… Здравствуй. Зачем пожаловала? Нюрка прислала, жаловаться?
— Никто меня не присылал, — вздыхаю я, присаживаясь на чурбак у входа. — Шла мимо, дай, думаю, зайду.
— Что, Петь, — спрашиваю тихо, — сильно она тебе нужна, техника эта?
Он долго молчал. Только дыхание его белым паром в прохладном воздухе висело. А потом посмотрел на мотоцикл, провел грязным пальцем по облупившейся краске на баке.
Он сглотнул, кадык дернулся.
— У Бати моего такой же был. Помнишь Ивана, отца моего? Он меня на бак сажал, когда мне лет пять было, и мы по полю летели. Ветер в лицо, мотор ревет, а батины руки меня крепко держат. Мне тогда казалось, что мы до самого солнца долететь можем. Я когда этот мотоцикл увидел, меня словно током прошибло. Семёновна, мне починить его надо. Обязательно надо.
Посмотрела я на его сгорбленную спину, на пальцы эти шершавые, сбитые в кровь, и поняла всё. Не мотоцикл он чинил. Он свою жизнь пытался по винтикам собрать. Когда вокруг всё рушится, когда ты мужик, а семью прокормить не можешь, когда на работе вместо зарплаты доски дают — нужно хоть что-то, что поддается твоим рукам. Хоть одна вещь в этом мире, которую ты можешь починить, чтобы самому не сломаться.
— Понимаю, Петенька, — ответила и ушла в ночь, оставив его наедине с его железным спасением…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >