Анна стояла на крыльце роддома, прижимая к груди сверток с ребёнком. Полине было всего пять дней от роду, и её первый выход в мир оказался пугающе холодным.
На Анне было старое демисезонное пальто, которое теперь едва застегивалось на груди — тело еще не вернулось в прежние формы после родов. Она чувствовала себя прозрачной от слабости. Недавно ей казалось, что жизнь налаживается, но сожитель, узнав о «полосках на тесте», исчез в ту же ночь, прихватив её скромные сбережения. А вчера хозяйка комнаты, которую Аня снимала, коротким звонком сообщила, что её вещи уже выставлены в общий коридор коммуналки: «Мне проблемы с младенцами и задержки оплат не нужны, девка. Ищи другое место».
В кармане пальто лежала только справка о выписке и горсть мелочи, которой хватило бы разве что на два батона хлеба. Мимо проходили шумные компании: счастливые отцы с охапками алых роз, дедушки, суетливо открывающие двери иномарок, смех, вспышки фотоаппаратов… А Аня стояла, никому не нужная и беззащитная, не представляя, что дальше делать.
— Тебе некуда идти, девка? — голос прозвучал неожиданно, хрипло, словно его обладатель долго молчал.
Аня вздрогнула. Рядом стоял мужчина. Пожилой, широкоплечий, в добротной, но какой-то старомодной дубленке и тяжелых ботинках. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, а лицо — неподвижным, как маска, высеченная из старого дуба.
— У меня большой дом, — продолжал он, не дожидаясь ответа. — Совсем пустой. Пойдем. Будешь жить и убираться за еду.
Аня посмотрела на его застывшее лицо, ощутила тяжесть свертка. Она понимала, что идти с незнакомцем — безумие. Но оставаться здесь означало верную смерть для обеих.
— Пойдемте, — прошептала она, почти не слыша собственного голоса.
***
Они ехали в старом, но безупречно чистом «Ниссане». Михаил Иванович — так представился мужчина — молчал всю дорогу. Он вел машину уверенно, крепко сжимая руль узловатыми пальцами, и ни разу не посмотрел в сторону своей спутницы. Городские огни сменились редкими фонарями частного сектора на самой окраине.
Особняк оказался огромным, двухэтажным, из красного кирпича, окруженным высоким забором. Когда они вошли внутрь, Анну поразила тишина. Она была не просто отсутствием звуков, она была плотной, почти осязаемой. Внутри царила идеальная, стерильная чистота, но всё здесь казалось мертвым. Дорогие кресла, диваны, тяжелые дубовые шкафы — всё было накрыто серыми полотняными чехлами. В воздухе стоял запах старой бумаги, воска и застоявшегося времени.
Михаил Иванович провел её в комнату на первом этаже.
— Вот. Здесь тепло. Светло, — он указал на широкую кровать и — Аня не поверила своим глазам — аккуратно застеленную детскую кроватку. — Покупай, что надо. Деньги будут лежать здесь, на тумбочке. Готовь, убирай, делай, что нужно.
Он замолчал, а потом добавил, и голос его стал еще более сухим:
— Условие одно. Никогда не поднимайся на второй этаж. Никогда. И не спрашивай почему. Ты меня поняла?
Ане стало не по себе. В голове мелькнули сюжеты из триллеров о маньяках. Зачем одинокому старику селить у себя девчонку с ребенком? Но когда она подошла к батарее и почувствовала живое, идущее от неё тепло, а потом перевела взгляд на мягкую простынку в кроватке, страх отступил. Она просто прижала Полинку к себе и заплакала — впервые за эти дни не от отчаяния, а от невероятного облегчения.
***
Прошел месяц. Жизнь в доме Михаила Ивановича текла по странному, монотонному руслу. Анна, стараясь быть полезной, отмывала и без того чистые полы, готовила простую домашнюю еду. Хозяин уходил рано утром — он был известным в городе часовщиком, у него была своя мастерская, как в городе, так и дома. Возвращался он поздно, ел молча, глядя в окно, и сразу уходил к себе.
Однако забота его была удивительной, хоть и безмолвной. Каждое утро Анна находила у двери своей комнаты пакеты: там были свежие фрукты, лучшие детские смеси, мягкие пеленки. Михаил Иванович никогда не вручал их лично, словно боялся благодарности.
Большую часть времени он проводил в своей домашней мастерской, расположенной в цокольном этаже. Анна часто спускалась к двери и слушала. Оттуда доносилось тиканье тысяч часов. Сотни механизмов — от огромных напольных до крошечных наручных — стучали в разном ритме, и этот звук казался Анне биением сердца самого дома, который очень хотел проснуться, но не знал как.
Но были и другие звуки. По ночам, когда дом погружался во тьму, Анна слышала шаги на втором этаже. Скрипели половицы, хлопала дверь. Иногда она видела в щелку своей двери, как Михаил Иванович поднимается по лестнице со свечой в руке. Он оставался там часами, и из-за потолка доносилась тишина — такая глубокая, что становилось страшно.
Однажды вечером, когда Полина разгулялась и долго не засыпала, Анна вышла в коридор за водой. Вернувшись с кухни, она замерла, увидев Михаила Ивановича. Он стоял у приоткрытой двери её комнаты в тени. Он не пытался войти. Он просто стоял и слушал, как агукает маленькая девочка. В свете ночника Анна увидела его лицо. На нем не было гнева. Там была такая невыносимая, черная мука, что у неё перехватило дыхание…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >