Галина Фёдоровну привезли на скорой, подобрали на улице. Она упала прямо в мерзкую, холодную слякоть, подняться не было сил. Мужчины погрузили размякшую Галину в машину, привезли в Приемное.
Большая, грузная женщина в брючном костюме, в сапогах с каблуками–рюмочками, с умеренным макияжем, подчеркивающим ее немного навыкате глаза и крупные губы, в ушах — тяжелые серьги с камнями, кожаная сумка на коленях, — Галина въехала в приемный покой, сидя в кресле. Ехать лежа она категорически отказалась; когда пришла в себя, отчитала водителя скорой за то, что от него прямо–таки разит табаком, фельдшеру сделала замечание, что слишком нерасторопен, его помощнику, мальчику–практиканту из училища, вообще велела не дотрагиваться до себя.
— Да и не очень–то хотелось! — буркнул тот, надувшись.
— А вы мне еще похамите, молодой человек! Похамите, и тогда узнаем, кто до кого дотронется! — опершись на подлокотники и усаживаясь в кресло на колесиках, ответила Галина Фёдоровна, потом, точно злая сова, нахохлилась, притянула сумку поближе к подбородку, приподняла плечи и стала осматривать больницу взглядом неожиданного, тайного проверяющего, нахмурилась, свела к середине своего точно неумело высеченного топором из куска гранита лица тонкие брови. Кожа её была в мелких прожилках капилляров, но закрытых толстым слоем тонального крема, который сейчас, от того, что Галина сильно вспотела после укола, скомкался, некрасиво подчеркивая морщины. — Давайте проедем дальше. Здесь я ждать не могу, дует, сквозняк! — заявила она, кивнула на заполненный народом коридор.
Женщина за стойкой регистрации строго посмотрела на вновь поступившую в богатой, до пят шубе, выхватила у фельдшера бумаги, сказала, что дальше Галина Фёдоровна полностью на них, а ребята могут уезжать.
— Гипертонический криз, потеряла сознание на улице… Головой не ударялась… Сейчас давление… — докладывал мальчишка в синей форме.
— Хорошо, Ромка. Да идите уже! Без вас тут места мало! — погладила по плечу парня медсестра. Мальчишка был очень на нее похож, видимо, сын.
«Надо… Надо помогать пристраиваться родне,» — машинально подумала Галя.
Жутко болела голова, руки то и дело ослабевали, падали на колени, тогда сумка, дорогая, с клеймом фирмы, норовила сползти на пол, а у Гали не нашлось бы потом сил поднять её. Да и ни на что, кажется, уже нет сил. Даже говорить тяжело. Язык, сухой, как будто распухший, прилип к нёбу, хотелось пить.
— Дайте мне, пожалуйста, воды, — ни к кому не обращаясь, но громко и как можно четче, попросила Галина.
Её никто не услышал. Вокруг роился народ, родственники подпихивали каталки с заболевшими, утешали, спрашивали, тормошили тех, кто «отключался». Мимо них, уворачиваясь от металлических углов и препятствий, суетливо проходили врачи, поправляли висящие на шеях стетоскопы, на ходу читали подсунутые им бумаги, разбирали больных в смотровые, потом кричали что–то оттуда. Медсестры тоже занимались своими делами, нужными, важными, но почему–то Галины Фёдоровны совершенно не касающимися.
— Где Баринова? Баринова кто? — наконец спросила одна из «медичек», как окрестила их про себя Галя.
— Я здесь, — ответила Галина, потом повторила громче. — Я здесь!
— Так, вот вам баночка, туалет там, потом на кровь. Да снимите вы свою шапку! У нас не северный полюс!
Галя и забыла, что сидит в меховой, лохматой шапке, на манер героини из «С легким паром!» Вот отчего бегут по лбу струйки пота и так печет макушку.
Галя нехотя стянула головной убор, поискала, куда его убрать, чтобы не упал, сунула в сумку. Большая кожаная сумка, итальянская, была уже набита папками с документами. Галя не рассчитывала здесь залеживаться, полегчает, пусть выписывают. Некогда ей, Галине Фёдоровне Бариновой, директору большой фирмы, разлеживаться. У неё стеклопакеты, дел по горло!
Медсестра положила баночку для анализов Гале на колени.
Галина Фёдоровна Баринова. Женщина большая, объемная. Она всегда была такой: крупный плод, крупный младенец, крупная девочка, девушка, женщина. «Ой, какая она у вас…» — говорили Галиной матери, когда она с кульком–дочкой шла в поликлинику. «Ой, да размер ноги–то у вас…» — качали головами продавцы в магазине, когда Галочка вырастала из школьных туфелек…
Рядом с Галиной ее мать казалась Дюймовочкой. Но уж такие гены передались девочке от богатыря–отца. Был богатырь, да вышел весь, сгорел от рака, когда Галке было восемь.
Галина сама себя всегда стеснялась. Она, как Гулливер, ходила в детском саду среди копошащихся сверстников, все её сторонились, считали странной. Потом и в школе девчонка натерпелась. Хорошо чувствовала себя Галя только в спорте, куда определили её по случайности. Мама познакомилась с тренером, завязался короткий роман. Чтобы Галина не мешала им дома по вечерам, её записали на атлетику. Метание диска, толкание ядра — Галочка тут нашла себя. Ну а что — и этими видами спорта кто–то должен заниматься. Пару раз получала травмы, всю жизнь потом тянуло от холода плечо, но была все же довольна тому, что успешна. Потом сильно обожглась, приняв за любовь простое мужицкое любопытство, наделала глупостей, выросла, похоронила мать и слепила из себя такую женщину, которой вслед все только молча оборачиваются, диву даются.
Галочка начинала работать в жилуправлении, руководила, как могла мастерами, ремонтами, потом подучилась, грянула перестройка, всё изменилось, стали пачками плодиться фирмы и фирмочки, дела и делишки. Галка с ребятами «шабашила» на стройках. Её, огромину такую, часто принимали за мужчину, потом, разобравшись, посмеивались, но в обиду не давали. Своя. Она была строгая, иногда жесткая, не любила компаний, посиделок. Но своя.
Галина Фёдоровна так и осталась неулыбчивой, каменной.
«Каменная баба», — говорили за глаза.
Потом родилась фирма, ее фирма «Окна в мир». Галина стала «руководить стеклопакетами», разобралась в сущностях и нюансах, её зауважали.
С подчинёнными была не ласкова, чаи не распивала, но они были за ней, как за каменной стеной. Галина, став директором, решительно вмешивалась в их жизни, насаждая счастье. Отправляла к врачам, давала наводки на рестораны, если надо отметить событие, отчитывала, если задерживались на работе, устраивала диспансеризации, дарила подарки на Новый год, но никогда не наряжалась Снегурочкой, считая это, с учетом своих размеров, нелепым делом.
Она всё про всё знала, вплоть до результатов теста на беременность, который её секретарша, Тонечка, ещё только купила в аптеке. А Галя уже знала, что будет две полоски, и искала для хворобной Тони клинику получше.
Знала про скандалы в семьях, про не поступивших или, наоборот, поступивших детей; про приехавших из Самары, свалившихся как снег на голову, родственников. Начальница заказывала продукты для последних, поднимала связи в вузах для первых. У неё было всё схвачено. Жизнь научила защищать себя самой, а потом и других тоже защищать, слабых, особенных, тех, кто когда–то не выплыл также удачно, как сама Галина.
У нее не было подруг. Так было лучше, проще. Так мир не грозил разрушиться, потому что за спиной кто–то из них тихонько скажет обидное «наша дылда»..
«Каменная баба» не ошибалась, не миндальничала, не ходила вокруг да около. Рубила правду—матку, но всегда с дальним прицелом. Если увольняла, то понимая, что человек на неё затаит злобу, искала для него «варианты». Он их мог и отвергнуть, но с себя Галя тогда всю ответственность снимала.
Тиран? Нет, скорее прущий по рельсам к светлому будущему паровоз. И не дай Бог встать у этого паровоза на пути, раздавит, даже не погудит. Ведь у этого паровоза есть еще вагончик, мальчик Сережа. Вот ради него и старалась…
Кто не выдерживал такой хватки, уходил. Но таких было мало. В ситуации растущей безработицы и трудностей конкуренции с молодыми да ранними вокруг Гали сложился панцирь, костяк людей, преданных и верных.
На них теперь опора, вся надежда. Пока Галина валяется в больнице, дай то Бог, они не проворонят сделки с поставщиками!
… — Это что?! Уберите, я не пойду! — скинула баночку на пол Галя. — У меня гипертонический криз, мне надо лечь. Вы что, читать не умеете?
— Да не шуми ты, цыпа! — оживился сидящий на банкетке мужчина бомжеватого вида с повязкой на голове. Он поднял упавший предмет, повертел его в руке. — Хочешь, я могу за тебя, а? Ха-ха! Тока тода шапку давай. Я за просто так не готов… Ох, люблю таких больших девочек!
— Себе помоги! — огрызнулась Галина Фёдоровна, оттолкнулась ногой, отъехала к противоположной стене. Ручки кресла—каталки уперлись в штукатурку, оставив на ней две мелкие вмятины.
— Женщина! Что вы делаете! Только ремонт закончили, не портите нам стены! — заворчала какая—то женщина с бейджиком на кармане. — Свет, это чья? Куда её?
— Я ничья. Своя. И я ухожу. Какой адрес этой вашей богадельни? — тяжело вставая, спросила Галя. — Мне надо вызвать такси. Телефон… Так…
— Да куда вы побежали?! Такси вам подавай! Сидите уже, сейчас доктор вас примет, полежите, придете в себя, — миролюбиво ответила та самая женщина, которая до этого называла Галину «эта».
Но больная уже куда-то звонила.
— Сережа? Яна, дай мне сына! — строго сказала она в динамик сотового. — Я понимаю, но это важно. Я в больнице, а у меня на завтра важные встречи. Мне нужен Сергей.
Она не приказывала, не любила этого, хотя могла гаркнуть так, что у всех, кто ее слышал, поджилки бы затряслись. Но не хотелось. Галина всегда быстро обрисовывала ситуацию, причем так, чтобы слушающий сразу понял, что всё очень серьезно, а потом говорила, что ей нужно.
Яна, Галина невестка, потопала к ванной, постучалась. Муж выключил душ, крикнул: «Чего?»
— Твоя мама звонит. Она в больнице.
— Чего, Ян, я не понял. Погоди, через десять минут выйду! — вжикнул Сережа дверцей душевой кабины, опять включил воду.
Он не слышал, что сказала жена? Слышал совершенно точно. Но, раз маман звонит, значит еще дышит и соображает, значит, десять минут ничего не решат. Пусть ждет.
Сережка же ждал её, долго ждал, каждый день с утра и до позднего вечера ждал, когда мама придет за ним.
У мамы были дела, работа, потом это стало называться крутым словом «бизнес», они даже переехали на новую квартиру благодаря ее бизнесу по установке стеклопакетов. Галя поменяла окна в Сережиной школе, как благотворительный жест, она помогала всем знакомым и друзьям обустраивать дачи, потому что помимо стеклопакетов была связана с бригадами ремонтников, строителей, дизайнеров. Мать широко раскинула свои сети, цепко держа всю рыбешку, которая кормилась за ее счет, руководила, вела, заключала, расторгала. Только одна маленькая рыбка со смешным, как считал сам мальчик, каким-то ежиным именем «Сережа», постоянно почему-то была в другом садке.
Мама не била его, не кричала, она просто приходила домой, проверяла уроки, кивала, если всё хорошо, а если нет — карандашом исправляла ошибки в тетрадях и кивала на комнату сына, куда он должен пойти и всё переделать. «До идеала,» — так она говорила. А потом скупо объясняла, для чего нужно хорошо учиться, стараться, работать над собой.
А вот что она его любит, по—простому, как корова любит и облизывает своего теленка, она никогда не говорила. Никогда не шептала перед сном, что Сережа у нее самый—самый хороший, добрый, красивый, никогда не говорила, что любит его любого просто потому, что он ее сын. Молчала об этом.
Да не любит она его! Не любит, и точка! К такому выводу Сергей пришел годам к девятнадцати. Ну, благодаря ее связям он подготовился к экзаменам, сдал их; благодаря ее усилиям не нужно ему было учиться на вечернем, работать. Да. Но разве это не ее обязанность ‒ сделать из него человека? Он не просил его рожать, а раз она все же родила, так и ставь ребенка на ноги. И не трогай, если не случилось чего особенного. А больница — это не то, это ерунда!..
Галина услышала, как Яна пробормотала, что Сережа перезвонит через десять минут.
— Галина Фёдоровна, а что с вами? — спросила Яна. — Я могу помочь?
Галя не стала ей отвечать, нажала «отбой». Ну вот, теперь на вопрос администратора, «чья» она, можно с уверенностью сказать, что ничья. Своя, собственная. Сын перезвонит, когда сочтет нужным, невестка чаквает жвачкой и, видимо, боится, что свекровь прямо сейчас сделается лежачей и привяжет ее к своему грузному, огромному телу. Ничья. Так лучше.
Галина снова попыталась встать, оперлась о стену. Кресло отъехало, ноги женщины подкосились. Она мешком рухнула на пол. Покатилась по плиткам злосчастная баночка, упала, выпростав на затоптанный пол всё свое содержимое дорогая кожаная сумка с клеймом известной фирмы, под щеку растянувшейся Галины легла, заботливо оберегая лицо, меховая шапка.
— Твою же ж… ‒ раскатисто крикнул бомжеватый мужчина, кинулся к Гале, стал поднимать. Пока поднимал, незаметно положил к себе в карман Галин кошелёк, стянул с ее пальца кольцо с янтарем.
Он, этот мужчина, кого–то напоминал женщине, смутно, какими–то отдельными чертами… Нет, никак не понять…
Она ничего не чувствовала, дышала как-то хрипло, свесив голову набок, и в ушах её раздавалась монотонно повторяющаяся команда: «Держитесь правой стороны, держитесь правой стороны…»
Обычно Галина Фёдоровна ездила в офис на машине. Сама не водила, не любила сосредотачиваться на знаках, других автомобилях. В дороге предпочитала решать вопросы, читать документы или просто смотреть в окно. У Гали был водитель, Роман Гаврилович. Он всегда подкатывал к её дому в семь тридцать утра, распахивал движущейся к нему «Каменной бабе» дверцу, закрывал, поправляя Галино пальто, прыгал за руль, включал классическую музыку и выезжал на трассу. Так было всегда, много лет подряд. Рома был не в обиде, его всё устраивало. Он тоже рыбешкой болтался в Галином неводе, пользуясь благами женщины со связями. Лекарства для хронически больной жены, путевки со скидкой, продукты получше, премии, тридцать три зарплаты вместо двенадцати положенных — всё это было теми достоинствами, от которых просто так не уходят. Да, Галя могла дернуть его ночью, потому что срочно нужно лететь в Новосибирск или Тольятти, где выставили претензию по качеству поставленных туда окон. И быть в аэропорту Галина должна уже через час… Рома, поцеловав похрапывающую жену, мчался к начальнице. Та кивала, сухо извинялась за то, что потревожила в неурочный час и садилась в салон чистенького автомобиля. Могла бы и не извиняться, в контракте Романа Гавриловича всё прописано, даже такие моменты, но всё же просила ее простить. Так было вежливо, так положено по этикету…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >