— Ань, ну что ты придумала, а? — я стояла в нелепом костюме зефирки и жутко мерзла. Ноги в легких сапожках давно окоченели, на нас сыпал снег пополам с дождем, мимо проходили люди, толкались, спешили на электричку, тащили какие–то сумки, авоськи, чемоданы, а мы с Аней, две «ростовые куклы», должны были пихать в руки этим хмуро глядящим себе под ноги прохожим рекламки с изображением нового магазинчика сладостей.
Я — розово–голубая зефирина, мягкая, пышная, Аня — нечто, напоминающее пирожное с кремом, — вот уже битый час приплясываем и притоптываем, протягивая зажатые в негнущихся пальцах цветастые бумажки.
— Терпи, Машка! Это сейчас тебе плохо, а когда нам заплатят, потому что мы молодцы, вот тогда ты поймешь, что не зря тут костями гремела! Мы сходим в кафе, поедим, а потом, на оставшиеся миллионы, накупим себе всего–всего.
Аня подмигивала мне через забрало своего поролонового пирожного, но я этого не видела, и от того становилось ещё грустнее.
Мы с подружкой, студентки–первокурсницы, сбежавшие из поселка в столицу за образованием и комфортной жизнью, надеялись заработать. Мы молоды, милы, и хочется эту красоту завернуть в цветастый фантик. Хочется платья, юбки, кружевное нижнее белье, чулки и туфли, очень хочется хорошую тушь, чтобы она не растекалась и не щипала глаза, духи хочется, джинсовую куртку, сапоги на платформе, новые наушники и… Да всего хочется, хочется, хочется… Родители присылали нам кое–какие деньги, но немного, да и стыдно как–то в нашем возрасте, таким самостоятельным и независимым, брать у них хоть копейку.
У Ани мать одна растила её и младшего сына, крутилась на двух работах. К отъезду Ани она отнеслась очень благосклонно, «одним ртом меньше».
Мои же отпускать не хотели, пытались уговорить остаться в родной Назаровке, устроиться куда–нибудь на работу.
— Да какие институты, Машка! — махал рукой отец, отрезая затупившимся ножом от буханки черного хлеба большой кусок. Мякость сминалась, потом расправлялась, ноздреватая, рыхлая. Отец намазывал не кусок масло и давал мне. — Вот тут работа, жизнь спокойная, тихая. А в городах этих… Один разврат да воровство. Опять же мы, Маша, не вечные, мама болеет. Уедешь и навернёшься, я знаю!
Он отворачивался, хмуро смотрел в черноту окна. Там, во дворе, тявкала от скуки наша Фая, вздыхали ступеньки, прогибаясь под ногами шагающей по ним матери.
— Поди, помоги воды принести, — говорил глухо отец. Я вставала, выходила в сени, брала у мамы ведра.
А в городе трубы, по ним течет вода, ее не нужно носить из колодца. Она бывает холодная и горячая. В городе ванная комната, целая комната, а не закуток, в котором всегда холодно. Город! Он манил меня, притягивал к себе. И я, широко раскрыв глаза, шла на его свет…
Многие из наших однокурсников, те, кто тоже приехал из «глубинки» и не имел богатых родителей, уже устроились кто лаборантом, кто менеджером в фирмочки, кто–то по вечерам разносил заказы, кто–то «сидел на телефоне», обзванивал.
А для нас Аня нашла работу поинтересней.
— Да что там такого?! — махала она рукой, устроившись в продавленном, замусоленном кресле на первом этаже общежития и шевеля мысочками туда–сюда, потом по кругу и назад. — Я обо всём договорилась. Надеваешь костюм, стоишь, раздаешь листовки. Даже говорить ничего не нужно. На Романцевской открылся новый магазин сладостей, они хотят попиариться. А мы будем им помогать. В общем, если ты в деле, завтра идем. Поверь, это самый лучший и чистенький способ подзаработать. Платят наличными, день–в–день. Там работает очень милая женщина, она нас будет ждать!
Я дожевала плюшку, натянула повыше шерстяные носки, поглубже сунула ноги в тапочки, села напротив подруги и слушала, как мы завтра быстренько обогатимся. Было немного лень тащиться куда–то после лекций, тем более что погода на улице противная, но раз Аня говорит, что всё будет хорошо, что это выгодно и нужно, то ладно…
Я даже подумала: если удастся заработать много, то пошлю половину отцу, пусть порадуется и перестанет наконец думать, что зря отпустил свою Марусю в большой мир…
И вот мы пришли. Хозяйка магазина скептически оглядела наши курточки, джинсы и сапожки, вытащила из подвала два черных огромных пакета и велела «облачаться».
Внутри пакетов были сморщенные, набитые чем–то мягким, наверное, поролоном, костюмы. Когда мы натянули их на себя, в подвальчике сразу стало тесно и душно. Тело в костюме потело, становилось влажным.
А потом нас вывели на улицу, сунули в руки бумажки, велели раздавать.
Час, второй, третий, а мы всё раздаем. Вот уже наши листовки валяются на дороге, их топчут, вминают в грязь, а мы знай себе суем новенькие листики в чьи–то руки.
Электрички приходят и отъезжают от станции, потоки людей то иссякают, то снова бурно нарастают. И среди этой серо–черной уставшей массы прохожих высятся наши неприлично яркие, веселые костюмы. Зефирная шапка то и дело сползает мне на глаза, я откидываю голову назад, и улыбаюсь. Хозяйка велела улыбаться. Вон она, стоит за прилавком, смотрит на нас с Аней, пожимает плечами, разговаривая с кем–то по телефону…
Магазинчик за нашими спинами хорошо освещен, на витрине — круассаны, булочки, покрытые белой глазурью, разноцветные безешки и шоколадные фигурки. Всё красиво и аппетитно, но людям в этом районе совсем не до сладостей, домой бы поскорее попасть, отогреться.
Такая погода, как сегодня, по мне, так самая мерзкая из всех возможных. И не мороз, и не тепло. Мокро, промозгло, темно и грустно.
— Ань, уже восемь. Давай закругляться что ли? — канючу я. — Завтра ещё постоим.
— Нет. Велено до десяти — значит до десяти. А ты как думала, деньги легко даются что ли? Нет, милочка, их надо выстрадать! — Аня сурова, она обещала хозяйке, что мы отработаем всю смену, значит так и будет…
В девять тридцать хозяйка вдруг куда–то заспешила, шикнула на нас, чтобы снимали всё и уходили.
— А деньги? — выступила Аня. — Мы договаривались!
— Завтра, рыбоньки! Завтра. Мне к ребенку надо, заболел он. Сын у меня, понимаете…
Аня с досадой проводила взглядом уходящую женщину, потом шмыгнула носом и пошла к автобусной остановке. Я поплелась за ней.
Идти нужно было довольно далеко, мимо «частного сектора». Здесь раньше были похожие друг на друга домики, у всех одинаковые застекленные терраски, окошки с выкрашенными белой краской наличниками, вверх, к небу, торчали печные трубы, а в садиках росли яблони и вишни.
Но вот уже лет пять, как на месте старых избушек построили новые кирпичные коттеджи с мезонинами и балконами, возвели высоченные заборы, глухие, с камерами и сигнализациями. Из дворов теперь выезжали дорогие, огромные джипы, а по выходным в этих домах устраивали вечеринки, музыка грохотала так, что было слышно далеко окрест.
Мы здесь редко бывали, ведь далеко от общежития, нашего района, автобус ходит раз в полчаса, да и интересного тут ничего не было.
Разве что тот дом… До сих пор, как вспомню, внутри так тепло становится, будто руки к печке протянула, прикоснулась к изразцам, замерла и стало легче…
Чудной, старый домик, двухэтажный, ловко сложенный из бревен. Те, хорошо подогнанные друг к другу когда–то, теперь выпустили наружу паклю, и та торчит вихрами, будто и не дом это вовсе, а нахохлившийся, больной воробышек. Избушка из детской сказки. Голубенькие стены, резные, с русалками да солнышками наличники, деревянные кружева свисают и с крыши. На коньке — почерневший от непогоды и времени петушок. Крыльцо с высокими ступеньками, чуть кособокая крыша — ну чем не декорация для кино?! Дымок из трубы тоненькой ниточкой уходит ввысь, говоря, что живут здесь, не вымерла изба. В окошке горит свет, чья–то тень мелькает, скользит по шторам.
Мы даже остановилась.
— Чего это, Ань, а? Никогда этого домика и не замечала! — схватила я подругу за локоть, кивнула на избу. — Красота какая!
Подойдя ближе, я даже потрогала прогнивший, с торчащими жердинами забор, хотела убедиться, что дом не бутафорский, не киношный, а самый настоящий.
Такие избушки всегда уютные, наклонившиеся набок, как будто старушки с платками и шалями, а внутри жарко от печи, пахнет щами или картошкой, на подоконнике лежит кот и сладко зевает. И непременно круглый стол посреди горницы, над ним лампа с бахромчатым по краю абажуром. Стол накрыт скатертью, красной, торжественной, а на ней хозяйка раскинула карты, гадает. Или нет! Нет, она читает письмо. Сын прислал письмо, она его так ждет, а он всё пишет, пишет… И не едет…
Фантазия понесла меня не ведь куда, но Аня дернула меня за помпон на шапке, возвращая в этот исходящий моросью вечер.
— Ау! Гараж! Какие сказки, Машка?! Дом как дом. До него, видимо, пока просто не дошли, не переселили хозяев, выкупив у них землю под коттедж. Так сейчас везде делают. Вон, Нарышкина говорила, у них так бабку переселили. А на месте участка построили магазин. Да ломать надо такое старье, и дело с концом! — рубанула Аня воздух рукой. — И мыши тут, поди, есть, и клопы. И пахнет здесь плохо.
Я стояла, терла ладони друг о друга, рассматривала избу, кивала объяснениям подруги. Нарышкина… Говорила… Ну, может быть…
Но Аня не права! Пахло от домика хорошо, уютно: костром, дровами, сосновыми иголками, мокрой корой. Нет, я бы такое сносить не дала!..
К остановке уже подъезжал автобус, мы рванули вперед, крича и размахивая руками, едва успели и, взлетев по ступенькам в салон, плюхнулись на сидение, тесно прижавшись друг к другу.
— Она ничего не заплатит нам, — равнодушно, клюя носом, сказала я. — Она и не хотела… Обманула…
Я зевнула, голова упала на Анино плечо. Анька приобняла меня, тоже кое–как уложила свою головку ко мне на спину.
— Заплатит. Просто ребенок заболел, она же сказала… — прошептала моя подруга. И мы дремали, пока автобус еле–еле, то и дело взвизгивая шинами, пробирался к нашему общежитию…
На следующий вечер мы опять пришли, облачились в зефирину и пирожное, встали перед магазином, стали раздавать листовки. Люди отпихивали нас, но мы, как надоедливые мухи, опять становились у них на пути. Сегодня мы надели по две пары перчаток и шерстяные носки, и всё равно было холодно. Я вспомнила про валенки. Стоят они сейчас дома, в сенцах, беленькие, с галошками. В городе стыдно в такой обуви ходить, а у нас в поселке в самый раз. Вот бы их сейчас сюда, на мои ноги…
— Ну попрыгай, — предложила мне Аня. — Даже интересно, свалится твоя зефирина с головы или нет. — Мужчина! Зайдите в наш магазин, купите угощение для любимой! — пристала она к прохожему, тот шарахнулся от неё, невнятно выругался, быстро ушёл.
Я прыгала, пританцовывала, перекатывалась с мыска на пятку и обратно, но ноги зябли всё больше. Сегодня я–таки напялила шерстяные рейтузы, которые сунула в чемодан перед самым отъездом. Ненавистные, кусачие рейтузы презентовала матери какая–то сотрудница на работе, мол, Машеньке надо беречься, девочка же!
Мама рейтузы взяла, принесла домой, смущенно показала мне, но я наотрез отказалась их носить.
— Маня, ты зря так куксишься! Вот гулять пойдете с ребятами, на горке кататься, наденешь. Беречься нужно, а то деток не будет! — Мама понимала, что говорит смущающие меня вещи, но купить мне джинсы на подкладке или лыжный костюм, в каком щеголяла Танька Прокопова из параллельного, не могла…
Но и рейтузы не спасли. Ноги коченели, пальцы уже как будто смерзлись, превратились в монолитную конструкцию, ласты. Еще немного, и я вся стану как морж или морской котик.
К Ане пристал какой–то парень, они разговорились. Анька кокетничала, парень всё заглядывал ей в лицо. Потом, записав Анин телефон, ушел.
У меня жутко чесалась спина, хотелось есть.
— Ерунда какая–то! — наконец не выдержала я. — Кому вообще нужна здесь эта забегаловка?! Глупо! И наряды эти глупые, и вообще! Ань, пойди и скажи ей, этой женщине, что мы уходим, пусть заплатит!
— Глупо горланить гадости про свою работу, Маша. Делай, что велено. Все с этого начинают. Ну вот Иринка Колесникова фрикадельки людям предлагает. Они у нее на подносе лежат, на зубочистках наколотые, катышки эти мясные, и надо, чтобы прохожие их пробовали. Мясокомбинат какой–то рекламу себе делает. Ире еще стишок надо рассказывать про них. А нам не надо, мы молча стоим, бережем голосовые связки. Ты вообще ничего не можешь предложить, а я хоть это нашла! Знаешь, если так уж тебе тяжело, уходи. Но тогда отныне мы порознь.
Аня обиженно отвернулась. Она вообще любила нагнетать, говорить про «разрыв навсегда», кидаться страшными фразами про смерть нашей дружбы. А я велась, пугалась и начинала лебезить, упрашивая ее простить меня. Слабая была, бесхребетная.
Мимо бежал народ, поскальзывался, хватался за наши костюмы, мы кренились, чуть не падали. Я решила еще немного подождать, не бросать Аню.
Ближе к десяти вечера, когда стоять стало вообще невыносимо, я всё же сказала, что уйду.
— Всё. Я больше не буду. Можешь всю выручку себе забрать, — буркнула я, скинула костюм, положила его на столик возле магазина, поправила куртку и, не глядя на подругу, пошла домой.
Я шагала медленно, думая, что Аня догонит меня, схватит за руку, накричит сначала, конечно, но потом скажет, что и правда, это была плохая затея, и мы вместе пойдем к автобусу.
Навстречу шла какая–то компания. Ребят пять–шесть. У всех шарфы с названием любимой хоккейной команды. От парней пахло пивом и водкой. Её запах я ни с чем не спутаю. Дед, когда был жив, всегда пил «с устатку», а потом садился рядом со мной и что–то рассказывал. Я морщилась, но терпела, потому что не хотела его обижать. Изо рта дедушки вместе с историями вылетал запах перегара.
Вот и сейчас, от этих ребят так пахло…
Я услышала, как парни что–то говорят Ане, она строго отвечает, а потом…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >