Мальчишки, конечно, знали куда и зачем отправился отец тем вечером. И несмотря на его запрет, пробрались во двор к соседу, а потом и в конюшню. Решили, что раз уж отец уступил им и Гарус теперь будет принадлежать им, то и забрать они его могут сами. Не раз же видели, как сосед выводил коня! Что там сложного?
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Вывести коня из конюшни у них, может, и получилось бы. Да только Васятка не утерпел. Как только Федор задвижку на дверке стойла отодвинул, Вася скользнул под рукой брата, не обращая внимания на испуганный окрик, и потянулся к коню:
— Иди сюда, Гарус! Ты теперь наш…
Чего испугался жеребец? Как знать… Да только Васятка отлетел в одну сторону, Федор в другую, копыта выбили торопливую дробь по деревянному настилу и Гарус вылетел во двор, радуясь нежданной свободе.
Федор даже не сразу понял, что произошло. Ошалело потряс головой, которой крепко приложился о дверцу денника, и кинулся к брату, который лежал неподвижно у стены.
— Васятка! Ты живой?!
Вася что-то промычал в ответ, пытаясь подняться на ноги, но у него это не получилось. Тогда Федор приподнял брата, перекинул его через плечо, и потащил во двор, надеясь, что отец поможет.
Гарус, радуясь свободе, носился по двору, нарезая круги и лягаясь, совсем как жеребенок.
Федор, опасаясь, как бы не навредить брату, прижался было к стене конюшни, но Васятка застонал и от страха не осталось и следа. Нужно было что-то делать! Но коленки-предатели дрожали, а на ум почему-то приходило только одно слово – мама!
Помог не отец…
Люба, не найдя мальчишек во дворе, куда отправила их дожидаться, пока протопится баня, забеспокоилась. Попробовала покричать, но в ответ никто не отозвался. И тогда она поняла, что беда близко.
Где искать сыновей сообразила, конечно, сразу. Но пока добежала – Гарус уже танцевал по двору, а Федя тащил брата к крыльцу дома соседа. Молча тащил. Все-таки Васятка был достаточно тяжелым. А после того, как Федор оттолкнулся от стены конюшни и пошел-таки к крыльцу, Вася и вовсе потерял сознание, и ничем помочь брату не мог.
Люба влетела во двор соседа как раз в тот момент, когда Гарус развернулся вдруг, заметив мальчишек, и бодрой рысью пошел прямо на Федора. Что уж там ему в голову пришло – кто разберет? Никогда агрессивным конь не был. А тут… То ли испугался чего, то ли решил, что невысокий, крепко сбитый Федор совсем не похож на хозяина… А только вид его был настолько грозным, что Люба во всех тонкостях движений лошадиной логики разбираться не стала. Кинулась наперерез, раскинула руки, невольно зажмурившись, когда конь встал вдруг на дыбы перед ней, и закрыла собой детей.
— А, ну! Охолони! – гаркнула она так, что конь невольно попятился.
Копыта били воздух, Любаня чувствовала, как внутри у нее все скрутилось в такой комок, что ни вдохнуть, ни охнуть. Душа ушла было в пятки, но тут же снова взмыла над разумом, когда за спиной раздалось Федино:
— Мам!
Тут уже Люба не раздумывала. Шагнула вперед, уворачиваясь от копыт, заворковала, понижая голос и пытаясь успокоить жеребца, и как только тот опустился на все четыре ноги, умудрилась ухватить его за недоуздок.
— Ну, тише! Тише! Что ты, мой хороший? Что развоевался? Гулять тебя не пускали? Так, не время еще. Подруги твои тоже, вон, по домам сидят. Осень же! Все! Будет! Идем-ка со мной!
Гарус попробовал было вырваться, вскинул голову, но Люба тут же приструнила его.
— Нет уж! Теперь – моя воля!
От крыльца бежали Михаил с соседом. Выскочила за ними следом и запричитала что-то соседка. Но Люба никого не слышала и не видела. В тот момент она думала лишь о том, что за спиной у нее дети. И она не может даже голову повернуть, чтобы проверить, все ли с ними в порядке.
Гарус споткнулся на настиле, ведущем в конюшню, Люба вздрогнула, и только тут услышала, как кричит Михаил.
— Не ори! – ее голос не дрогнул в этот раз. – Разорался…
Она завела коня в стойло, щелкнула задвижкой на двери денника, и оттолкнула со своей дороги Михаила.
Тот даже не понял, что случилось. Только что он собирался «навести порядок», но что-то случилось, и, вот, он уже сидит на полу конюшни и разевает рот, а Любы и след простыл!
А Люба уже бежала по двору соседа с младшим сыном на руках.
— Погоди! Любаня! Куда ты?! В машину давай! Живо! – соседка сбежала по ступенькам и догнала Любу.
— Сашка твой – пьяный!
— Я поведу! В город Васю надо! В город!
Все обошлось.
Неделю Васятка сидел дома, заласканный матерью, но совсем не гордый. Чем тут гордиться, если натворили с братцем бед? Мало того, что мама отказалась жеребца покупать у соседа, так еще и отца из дома выставила! По делу, конечно, но все-таки… Отец же… Хотя Федя с ее решением согласился сразу. Он давно уже понял, что отец не изменится, а маму жалел.
Вася тоже маму жалел. Но и отца ему было тоже жаль. Он видел, как тот сидел на крылечке родного дома, поджидая Любу с работы, и плакал пьяными слезами, нисколько не скрываясь от сыновей.
— Пап! Мужики не плачут! – как-то осмелился урезонить отца Федор.
— Что б ты понимал! – покачал головой в ответ Михаил. – Когда все потеряют – еще как плачут, сынок!
— А ты все потерял?
— Все… Маму вашу потерял… Вас… Дом… Все!
— Почему?
Вопрос Феди так и остался без ответа. Отец встал, потрепал его по макушке, и ушел со двора, впервые не дождавшись Любу.
Но уже на следующий день он появился вновь, пьяненький и оттого веселый, и Люба качала головой, выпроваживая его со двора.
Только теперь Михаил не пытался буянить и что-то доказывать. У него перед глазами стояла его Любаша, закрывающая собой детей от вздыбившегося, испуганного жеребца. И картина эта была так хороша и наполнена таким грозным смыслом, что Михаил покорно шел к калитке, изредка прося:
— Любаня, давай попробуем еще разок, а? Может, все и сладится у нас?
Хотя бы ради детей! Давай, а?
Люба молча качала головой в ответ. Теперь она точно знала, что самое страшное в этой жизни. Только сейчас она поняла окончательно, что одиночество, которого она так боялась раньше, никогда больше не подойдет к ее порогу. У нее – дети! И если нужно, чтобы они были в безопасности, то она сделает все для этого. Даже изменит свою жизнь полностью.
И пусть сердце ее ныло от жалости, когда она смотрела в спину бредущему по улице, потерянному Михаилу, отступиться от принятого решения Люба уже не могла.
Оформив бумаги, как положено, Люба вызвала к себе Михаила, и усадив его за стол вместе с сыновьями, поставила перед бывшим уже мужем, тарелку с наваристой лапшой.
— Ешь! Поговорить надо.
— О чем?
— Негоже детям без отца. Плохо это. Но и такой, каков ты сейчас, тоже им не нужен. Ни примера, ни помощи. В общем, так, Миша! Или ты берешься за ум, или забудь сюда дорогу! У меня тоже есть право выбора. И я им, уж будь уверен, теперь воспользуюсь! Хватит с меня! Надоело!
— Любаня, да я…
— Знаю, что ты! Забудь про эту букву в алфавите, если хочешь, чтобы в твоей жизни было хоть что-то, кроме бутылки и дурости твоей. Нет больше Любани. Есть Любовь Алексеевна Миронова! Понял? А если что тебя не устраивает, то вот Бог, а вот порог! Я больше на тебя любоваться не стану! Этот дом продам, родительский – тоже, хоть и хотела его мальчишкам оставить, и уеду. Найду, куда! Искать будешь – не найдешь! И дети меня поддержат. С кем тогда останешься, Миша?
Ответил Михаил не сразу. Отложил ложку в сторонку и задумался.
— Прости меня, Люба… Услышал тебя.
— Вот и ладно! – Люба похлопала по плечу Федора, который одобрительно кивнул матери в ответ, и прикрикнула. – Лапшу-то доедай! Кому я ее варила?
Пройдет несколько лет и, провожая старшего сына в армию, Люба разревется на плече у бывшего мужа, пряча свою тревогу от детей.
— Ну что ты, мать! Не слезами надо провожать! – Михаил осторожно обнимет Любу. – Что так убиваешься? Васятка рядом. Невеста у Феди есть. Придет – поженятся! Внуков нам нарожают! Нянчить будем! Жить будем, Любушка!
— Миш, как мне не плакать?! Сын же…
— Понимаю. А только ты себя в руки все ж таки возьми. Негоже, чтобы он тебя такой запомнил!
Молодежь, загомонив, поднимется из-за стола и уйдет гулять по поселку, а Люба отмахнется от соседок, предлагающих помощь:
— Сама потом все уберу. Спасибо! Идите по домам… Одна побыть хочу…
Она присядет на ступеньку заново отремонтированного Михаилом крылечка, закинет голову к небу, пытаясь прогнать непрошенные слезы, и не возразит, когда тот пристроится рядом.
— Успокоилась?
— Нет…
— Оно и понятно. Любаня, я чего сказать хотел-то… А может… Ты же знаешь, что я пить давно бросил.
— Знаю.
— И никто мне, кроме тебя не нужен… Нет у меня никого… Сама знаешь…
— И это знаю.
— А про то, что ты меня давно простила, я знаю… Не пойму только до сих пор, как смогла… Другая в тебе душа, Любаня. Не такая заскорузлая и грешная, как моя… И знаю я, что просить не смею, но все ж таки попробую еще раз, а? Может… — Михаил зажмурился, подбирая слова, но все-таки выпалил. – Может, попробуем снова сойтись? Чай, не молоденькие уже… Дети выросли. Мы стареем. Страшно мне одному…
— Понимаю.
— Можно, я домой вернусь, а? Любань…
В голосе Михаила было столько мольбы, что Люба невольно вздохнула.
Отвечать она ему не стала. Поднялась со ступенек, отряхнула подол нарядной юбки, и ушла в дом.
Щелкнул тихонько выключатель, и в приоткрытую дверь, спеша к свету, потянулись мотыльки…
Автор: Людмила Лаврова