Девочка сидела на лестнице между третьим и четвертым этажом и ела сухие макароны.
Не вареные. Не из тарелки.
Прямо из пачки.
Сначала Анна Михайловна решила, что ей показалось. В подъезде было полутемно: лампочка на площадке мигала уже вторую неделю, управляющая компания обещала прислать электрика, электрик, видимо, шел пешком из другого века. Но хруст был настоящий. Сухой, мелкий, упрямый.
Анна Михайловна остановилась на ступеньке.
— Ты что это ешь?
Девочка подняла глаза.
Лет девять, может, десять. Худая, с тонкой шеей, в куртке не по погоде: на улице уже май, а куртка зимняя, с грязным мехом на капюшоне. Волосы собраны в хвост, но резинка сползла, и пряди липли к щекам. На коленях лежала открытая пачка рожков.
— Ничего.
— Я вижу, что не котлету.
Девочка пожала плечом.
— Вкусно.
— Сухие макароны?
— Нормально.
Анна Михайловна поставила сумку на ступеньку. В сумке были хлеб, молоко, таблетки от давления и два яблока, которые она взяла потому, что были красивые, хотя дома еще лежали три прошлых, сморщенных.
— Ты чья?
Девочка насторожилась.
— В смысле?
— В прямом. Из какой квартиры?
— Из двадцать шестой.
Анна Михайловна сразу поняла.
Двадцать шестая была над ней, справа. Там недавно поселилась молодая женщина с этой девочкой. Женщину звали, кажется, Юля. Или Яна. Вечно спешила, хлопала дверью, говорила по телефону на лестнице: «Да я уже бегу», «да я сказала ему», «да пусть сам забирает». Иногда вечером из квартиры доносилась музыка, иногда — плач, иногда — тишина такая, что Анна Михайловна слышала, как сверху падает ложка.
— Мама дома?
Девочка опустила глаза в пачку.
— На работе.
— А ключи?
— Забыла.
— Где?
— В школе.
— И давно сидишь?
— Недавно.
Анна Михайловна посмотрела на часы. Половина седьмого. Школа закончилась давно. Во дворе уже кричали дети, у подъезда кто-то жарил что-то на балконе, пахло луком и маслом.
— Как тебя зовут?
— Соня.
— Соня, пойдем ко мне. Сухими макаронами желудок испортишь.
Соня сразу прижала пачку к себе.
— Я не пойду.
— Я не людоед.
Девочка посмотрела на нее внимательно, не улыбнулась.
Дети, которые слишком рано остаются одни, не верят в шутки с первого раза. Они сначала проверяют, нет ли за шуткой ловушки.
— Я просто суп налью, — сказала Анна Михайловна. — Суп у меня скучный. Безопасный. Картошка, морковка, курица. Ни одного людоедского ингредиента.
Соня все еще молчала.
— Макароны можешь взять с собой. Никто на твое богатство не претендует.
Девочка встала.
Ноги у нее были тонкие, в черных колготках с дыркой на колене. Ботинки мокрые, хотя дождя сегодня не было. Может, бегала по лужам. А может, ботинки просто промокали всегда, потому что подошва отходит.
Анна Михайловна подняла сумку и пошла вниз.
— Я на втором.
— Знаю.
— Откуда?
— Вы всегда цветы на подоконник ставите.
Анна Михайловна обернулась.
На лестничном окне между вторым и третьим этажом действительно стояли ее цветы: два горшка с геранью и один с алоэ, которое никак не хотело умирать, хотя за ним ухаживали без любви.
— Наблюдательная.
— Просто они мешают.
— Кому?
— Всем. Там окно не открыть.
Анна Михайловна хмыкнула.
— Вот тебе и благодарность за красоту.
— Они не красивые.
— Спасибо, Соня. Пойдем, а то я сейчас передумаю и оставлю тебя с рожками.
Квартира у Анны Михайловны была маленькая, двухкомнатная, старая. В прихожей висело пальто покойного мужа, которое она уже пять лет собиралась отдать и каждый раз находила причину оставить. На комоде стояла фотография дочери — Лены — в белой блузке, школьная, еще до всех их взрослых обид.
Соня сразу заметила фотографию.
— Это вы?
— Нет. Дочь.
— Похожа.
— Раньше была.
Анна Михайловна сама удивилась этой фразе. Не собиралась говорить ничего лишнего. Но иногда чужой ребенок входит в дом и сразу делает воздух неприлично честным.
Она налила суп в глубокую тарелку, поставила хлеб, сметану.
— Ешь.
Соня села на край стула. Ложку взяла аккуратно, как в гостях. Ела сначала медленно, потом быстрее. Горячий суп обжигал, она втягивала воздух, но не останавливалась.
Анна Михайловна сделала вид, что занята чайником.
Смотреть на голодного ребенка нельзя слишком пристально. Это унижает.
— Мама когда придет?
— Не знаю.
— Телефон есть?
— Сел.
— Зарядка?
Соня пожала плечом.
Анна Михайловна достала из ящика старый провод.
— Подойдет?
— У меня другой.
— Конечно. Сейчас у всех все другое.
Соня доела суп до конца и хлебом вытерла тарелку. Потом спохватилась и посмотрела испуганно, будто сделала что-то неприличное.
— Можно, — сказала Анна Михайловна. — У нас в семье так дед делал. Правда, тарелки после него можно было не мыть.
— У меня дед умер.
— У меня муж тоже.
— А дочь?
Вопрос был задан без всякой вежливой подготовки. Дети умеют так: прямо туда, где у взрослых занавеска.
— Дочь жива.
— А где?
— Далеко.
— В другом городе?
— В другой жизни.
Соня нахмурилась.
— Так не бывает.
— Бывает.
Анна Михайловна поставила перед ней чай. Не крепкий, с сахаром. И блюдце с печеньем. Печенье было вчерашнее, чуть мягкое. Соня взяла одно и спрятала в карман.
Анна Михайловна заметила.
Сделала вид, что нет.
В половине девятого сверху послышались шаги и громкий женский голос. Соня вскочила.
— Мама.
— Пойдем, провожу.
— Не надо.
— Надо.
У двери двадцать шестой квартиры стояла молодая женщина с мокрыми волосами и красным лицом. В одной руке пакет, в другой телефон. Она увидела Соню и сразу начала:
— Ты где была? Я тебе звоню, ты трубку не берешь! Я с ума должна сойти?
Соня сжалась.
Анна Михайловна поднялась на последнюю ступеньку.
— Она у меня была.
Женщина заметила ее только теперь.
— А вы кто?
— Соседка снизу. Анна Михайловна. Соня сидела на лестнице, ключи забыла.
Молодая женщина закрыла глаза. На лице у нее раздражение боролось с усталостью и проигрывало ей.
— Господи, Соня.
— Она голодная была, — сказала Анна Михайловна.
Женщина резко посмотрела.
— Я ее кормлю.
— Я не говорю, что не кормите.
— Именно говорите.
Анна Михайловна почувствовала, как в ней поднимается старое учительское. Она сорок лет проработала библиотекарем, но почему-то всю жизнь говорила как завуч, если видела непорядок.
— Я говорю, что ребенок сидел на лестнице и ел сухие макароны.
— А вы не знаете нашу жизнь.
— Не знаю.
— Вот и не надо.
Соня стояла между ними, опустив голову.
Анна Михайловна вдруг увидела со стороны: две взрослые женщины делят право быть правой, а ребенок опять виноват в самом факте своего существования.
— Не буду, — сказала она тише. — Просто если еще раз забудет ключи, пусть звонит ко мне.
— У нее нет вашего номера.
— Сейчас дам.
Женщина хотела отказаться, но усталость победила гордость.
— Ладно.
Звали ее Юля.
Не Яна.
С этого все и началось.
Сначала Соня пришла через неделю.
Не из-за ключей. Просто позвонила в дверь и сказала:
— У вас соль есть?
Анна Михайловна посмотрела на нее, на пустые руки, на серьезное лицо.
— Соль?
— Мама просила.
— Сколько?
— Чуть-чуть.
Анна Михайловна насыпала соль в маленькую баночку из-под детского пюре. Своих маленьких детей в доме давно не было, но баночки почему-то остались. В таких баночках у пожилых женщин живут гвоздики, таблетки, семена, лавровый лист и всякая мелочь, без которой, оказывается, держится хозяйство.
Соня взяла банку.
— Спасибо.
И не ушла.
Стояла в прихожей, смотрела на книжный шкаф.
— Ты читать любишь?
— Нет.
— Правильно. Зачем читать, если можно есть сухие макароны?
Соня улыбнулась.
Первый раз.
Зубы у нее были неровные, один передний чуть налезал на другой. Улыбка получалась некрасивая и такая живая, что у Анны Михайловны что-то кольнуло под сердцем.
— У нас задали, — сказала Соня.
— Что?
— Рассказ.
— Какой?
— «Каштанка».
— И?
— Скучно.
— Конечно, скучно. Там собака, цирк, потеря, тоска, а тебе десять лет и ты специалист по скуке.
— Мне девять.
— Тем более. Проходи.
Они читали «Каштанку» за кухонным столом.
Соня сначала зевала, потом стала слушать. Особенно там, где собака не понимает, что с ней случилось, и все вокруг чужое. Анна Михайловна заметила, как девочка перестала болтать ногой.
— Она вернулась? — спросила Соня.
— Вернулась.
— А новый хозяин хороший был.
— Хороший.
— Тогда зачем?
Анна Михайловна закрыла книгу пальцем.
— Иногда хороший человек все равно чужой.
Соня подумала.
— А плохой свой?
— Бывает.
— Несправедливо.
— Очень.
В тот день Соня ушла с банкой соли, двумя котлетами в контейнере и «Каштанкой» под мышкой.
— Вернешь, — строго сказала Анна Михайловна.
— А если забуду?
— Буду приходить с милицией.
— С полицией.
— Еще одна грамотная нашлась.
Потом Соня стала заходить чаще.
То за луком.
То за ниткой.
То «мама сказала узнать, нет ли у вас градусника».
То просто стояла у двери и молчала, пока Анна Михайловна не говорила:
— Разувайся уже, артистка.
Юля поначалу держалась настороженно. Звонила, благодарила сухо, иногда приносила деньги за продукты, которые Анна Михайловна не брала.
— Не надо ее баловать, — сказала она однажды.
— Супом?
— Вниманием.
Анна Михайловна не нашлась что ответить.
Потом сказала:
— Вниманием детей не балуют. Ими расплачиваются потом, когда внимания не было.
Юля обиделась.
Неделю Соня не приходила…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >