— Заречная, четырнадцать? Ну вот, принимайте, женщина. Распишитесь, и я поехала, у меня ещё полсумки.
Дождь сыпал с самого утра, мелкий, нудный, из тех, что не льют, а висят. Почтальонша — новенькая, с того конца посёлка, лица не разглядеть под капюшоном — держала на весу картонную коробку и явно мечтала от неё избавиться.
— А что там? — спросила Диана, вытирая руки о фартук.
— Мне почём знать. Посылка и посылка. Вот тут распишитесь, дата вот тут.
Диана расписалась — машинально, как за квитанцию, — прижала коробку к животу и побежала в дом, пока не размокло. И только в сенях, обтерев картон краем фартука, разглядела наклейку. «Луговое, улица Заречная, дом 14. Пелагее Марковне».
А поверх наклейки, через весь бок, фломастером — крупно, старательно, каждая буква отдельно, как пишут не на столе, а на весу: «МАМЕ».
— Эдик, — позвала она мужа. — Глянь-ка. Это не нам.
Эдуард вышел из кухни с отвёрткой в руке, повертел коробку, хмыкнул.
— Пелагее Марковне. Это ж хозяйка прежняя, у которой дом покупали. Шляпы мы с тобой: чужое приняли, ещё и расписались.
— Я думала, тебе запчасти твои пришли…
— Запчасти. — Он поставил коробку на табуретку в сенях, как ставят чужое — на самый край. — В понедельник на почту снесём, пусть разбираются. Их работа.
Коробка осталась стоять. И вот ведь какое дело: чужая посылка в доме — как гость в сенях, мимо не пройдёшь, не поздоровавшись. Диана весь вечер ходила мимо, и всё ей это «МАМЕ» в глаза лезло. Буквы прыгали вкривь и вкось, а видно было: человек старался.
***
Дом на Заречной они с Эдуардом купили прошлой осенью. Четверть века прожили в райцентре, в панельной двушке, дочку вырастили, замуж в город отдали — и как-то разом поняли, что в четырёх стенах им тесно, а на земле — в самый раз. Эдик с весны до осени и так пропадал по гаражам да по чужим огородам, руки у него по работе скучали. А тут — дом. Бревенчатый, тёплый, с резными наличниками, каких теперь не делают: по верху — петушки, по бокам — вроде как колосья, и всё это голубым крашено, выгоревшим до небесного.
Диана как наличники увидела, так и сказала: берём. Не погреб, не баню первой смотрела — наличники.
Хозяйка, Пелагея Марковна, на сделке сидела тихо, в белом платочке, руки на коленях стопочкой. Бумаги за неё подписывала и объясняла всё племянница, женщина лет под сорок, собранная, быстрая. А старушка только под конец поднялась, подошла к окну и провела ладонью по наличнику — изнутри, по самому краешку. Погладила, как гладят ребёнка по голове, когда он спит и не видит.
Диана тогда отвернулась, будто подсмотрела чужое.
— Куда ж она теперь? — спросила она потом у племянницы, на крыльце.
— Ко мне, в Высокое. Одной ей тут не зимовать, годы не те. Да вы не думайте, она не из-за нужды продаёт, — племянница зачем-то это подчеркнула. — Просто пора.
На том и разъехались. За зиму Диана старушку и вспомнила-то раза два: когда печь топили первый раз — тяга оказалась налажена так, что спичку поднеси, сама гудит, — да когда снег с наличников смахивала. А теперь вот — коробка в сенях, и на коробке: «МАМЕ».
Выходило, что у тихой старушки в белом платочке где-то был сын. И сын этот не знал, что писать надо уже не сюда.
***
В понедельник на почте народу было — три человека, а очередь всё равно на полчаса: так уж оно устроено. Заведующая, женщина основательная, в вязаной кофте поверх форменной рубашки, коробку оглядела со всех сторон, наклейку прочла дважды.
— Так. Адресат по адресу не проживает. Вручено ошибочно, понятно. Будем оформлять возврат отправителю.
— А это как? — спросила Диана.
— А так: пометка ставится — «адресат выбыл», и поедет ваша коробочка обратно. Куда подано — туда и вернётся. — Заведующая подвинула ей коробку и карандаш. — Вот сбоку и напишите, чтоб девочки не путались: вы-был. Я бы сама, да у меня почерк казённый, а тут от руки положено.
Диана взяла карандаш. Написала на боку, под фломастерным «МАМЕ», два слова: «Адресат выбыл». Карандаш по сырому картону шёл туго, буквы получились серые, чуть видные — а всё равно как печать поставила.
И тут из-под клапана — коробка-то отсырела за дождь, скотч по шву отошёл — выскользнуло и легло на прилавок фото. Обыкновенная фотокарточка, на принтере печатанная. Мальчонка лет шести, на велосипеде, шлем набекрень, зубов спереди не хватает, а улыбка — во всё лицо. Диана перевернула. На обороте шариковой ручкой: «Это Илья. Ваш внук».
Заведующая тоже поглядела — через очки, сверху вниз.
— Бывает, — сказала она, помолчав. — Порядок есть порядок, женщина. Я людей понимаю, а порядок есть порядок. Возврат так возврат.
Диана смотрела на фото и видела не мальчонку даже, а то, как где-то там, на другом конце страны, мужик немолодой уже выводил на весу, фломастером, по букве: «МАМЕ». Старался. А назад к нему приедет его же коробка, и на боку будет приписано серым карандашом: выбыл твой адресат. Выбыла мама. Понимай как знаешь.
— Не надо возврат, — сказала Диана и забрала коробку с прилавка. — Я сама отдам. Я знаю, где она.
Знала она, положим, только село — Высокое, сорок километров. Но об этом она заведующей говорить не стала.
***
— Аксинья, а Аксинья! Ты дома?
Баба Аксинья жила через дом, на этой же Заречной, и знала про улицу всё, что положено знать человеку, который семьдесят четыре года никуда с неё не уезжал. Она вышла на крыльцо с миской — курам мешала — и закивала ещё прежде, чем Диана договорила.
— Вовкина посылка, стало быть. Ну да, ну да. Он же, поди, и не знает ничего. Откуда ему знать-то.
— А что у них вышло? — Диана спросила и сама смутилась. — Я не из любопытства, мне ж везти…
— Да чего там «вышло». — Аксинья поставила миску на перила. — Обыкновенно вышло. Трофим, муж её, помер — годов девять уже. Вовка и до того мать к себе звал, он на Севере где-то, при деньгах, а тут совсем насел: продавай, мол, дом, поехали, чего ты тут одна куковать будешь. А Пелагея упёрлась: тут отец твой лежит, тут всё моё, не поеду, хоть режь. Он ей — упрямство, говорит, твоё тебя раньше времени в землю сведёт. Она ему — раз так, и не приезжай вовсе, без тебя простору больше. Слово за слово — он калиткой хлопнул, да и… всё.
— Что — всё?
— А то и всё. Семь лет — ни он сюда, ни она ему. Телефона мобильного она не держала, а проводной отрезали, как дом продала. Гордые. Нашла коса на камень: что мать, что сын — одна порода. Она, бывало, сидит у окна, я зайду, спрошу: чего, мол, Вовка-то пишет? Молчит. Только губы подожмёт. А у самой на комоде его карточка солдатская стояла, я видала.
Аксинья взяла миску, побренчала ею задумчиво.
— Свезёшь, значит? Свези, милая, свези. Она в Высоком, у Алинки, сестры её покойной дочка забрала. Дом ихний у пруда, с зелёной крышей, любой покажет. Да! — Она прищурилась, посчитала что-то по пальцам. — У ней же день рожденья в это воскресенье. Я ей всю жизнь через забор первая кричала, раньше всей родни. Семьдесят девять стукнет. Вот и подгадаешь.
***
Вечером коробка стояла уже не в сенях — на кухонном столе. Из расклеенного клапана уголком торчал конверт, незаклеенный, просто вложенный. Диана два раза прошла мимо, на третий села.
— Не наше это дело — чужие письма читать, — сказал Эдуард, не отрываясь от телевизора. Сказал, впрочем, без нажима.
— А я должна знать, что везу, — ответила Диана. — Вдруг там такое, что старуху удар хватит. Ей семьдесят девять, Эдик.
Письмо было короткое, на тетрадном листке, сложенном вчетверо. Почерк крупный, нажимистый…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >