Вспомнилась мне сегодня история одна. Стоит перед глазами лицо Тамары нашей. Как сейчас помню: прибежала она ко мне тогда, в промозглом конце октября, растрепанная вся, старый пуховый платок на плечи кое-как накинут, сапоги в осенней распутице перемазаны. Села на мою скрипучую кушетку, лицо руками закрыла.
— Всё, Семёновна, — шепчет она. — Рухнула моя жизнь. Двадцать два года с Витей прожили, ни разу дурного слова друг другу не сказали, а теперь, видать, врозь доживать будем.
Я только вздохнула про себя, присела рядом, погладила ее по вздрагивающей спине. А ведь я их пару с самой свадьбы знаю. Крепкие они. Избу свою своими руками ставили, бревнышко к бревнышку подгоняли. Хозяйство у них всегда на зависть всей округе было. В хлеву чистота, корова всегда сытая, в огороде ни единой соринки. Жили они ровно, спокойно, берегли друг друга пуще глаза. Одно у них было горе невысказанное — деток им Бог так и не дал.
Сперва-то они ждали, надеялись. По бабкам-знахаркам ездили, в районную больницу мотались. А потом смирились. Боль эта никуда не ушла, конечно, просто залегла на самое дно души, как тяжелый валун в темном омуте. Тамара всю свою нерастраченную материнскую ласку на телят, на цыплят да на грядки пустила.
И вот, на тебе. Виктор-то у нас человек серьезный, слова на ветер бросать не привык. А тут сидят они за ужином, он и выдал: «Тихий у нас дом, Тома. Слишком тихий. Давай возьмем мальца из интерната. Сил у нас с тобой еще много, на ноги человека поставим».
Для Тамары эти слова как гром среди ясного неба прогремели.
— Семёновна, ну как же это? — причитала она у меня, нервно теребя краешек старенькой клеенки на столе. — Чужая кровь, гены неведомые! А вдруг вороватый? Вдруг пить начнет? Да и что люди скажут? Начнут пальцами тыкать, шептаться за спиной. Жили мы спокойно, тихо, зачем на старости лет в дом бурю пускать? Да и не смогу я чужого ребенка полюбить, просто не смогу!
Вот ведь как, дорогие мои… Смотрю я на нее, слушаю, а сама думаю: сколько же страха в человеке прячется от любви неразделенной, от боязни покой свой нарушить.
Виктор после того разговора замкнулся. В избе их просторной поселилось густое, тяжелое молчание. Тамара, бывало, пироги с капустой напечет, на стол поставит — он не ест, встанет и во двор уйдет. Каждое слово между ними через силу давалось, каждое движение с затаенной обидой. Трещала их долгая жизнь по швам.
А в ноябре, когда первые заморозки землю сковали, принесла им почтальонша Нюра письмо из райцентра…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >