Соседки разом повернули головы. У колодца стояла худенькая девчушка — такая тонкая, что казалось: ветер подует и унесёт. Платье висело мешком, волосы были собраны в коротенькую жидкую косу, а огромные тёмные глаза занимали будто половину лица. Она пыталась поднять ведро.
Подняла на ладонь от земли — и поставила обратно. Отдышалась.
— Вот тебе и хозяйка, — хмыкнула Марфа Егоровна. — Ведра поднять не может. Как она детей рожать будет?
Рядом стояла соседская красавица Зоя — крепкая, высокая, румяная. До войны вся деревня считала, что именно её Алексей однажды поведёт под венец.
Зоя ждала его четыре года. А он вернулся с другой.
С этой.
Девушка услышала разговор. Медленно выпрямилась.
— Здравствуйте, — сказала тихо.
Никто не ответил. Только Зоя посмотрела на неё с ног до головы и отвернулась.
А вечером вся деревня уже знала: Лёшка привёз неизвестно откуда какую-то доходягу. Звали её Лидией.
Но в доме свекрови у неё очень скоро появилось другое имя.
— Срамота, подай ухват. Срамота, корову отвяжи.
— Срамота, опять разлеглась?
Алексей этого не слышал. При нём мать называла невестку Лидочкой.
Он сам вернулся другим. Ушёл на фронт молодым красивым парнем, а вернулся худым, обросшим мужиком, с осколком возле лопатки и привычкой просыпаться среди ночи.
Первое утро дома мать увидела, как он сидит возле кровати Лиды и растирает ей ступни.
— Ты чего делаешь? — Ноги опять свело.
— У неё? — У неё.
Марфа Егоровна поджала губы.
— Мужик с войны пришёл, а теперь бабе ноги трёт. Дожили.
Алексей поднял голову.
— Мать, иди.
Она ушла, хлопнув дверью. Не понимала она сына.
Лида могла среди бела дня лечь на лавку и час лежать, тяжело дыша. Ела мало, от жирного её тошнило.
Иногда ночью вскрикивала во сне. А однажды Марфа Егоровна увидела, как невестка прячет под рукавом руку.
Схватила. На тонком предплечье были старые круглые шрамы.
— Это чего?
Лида выдернула руку.
— Обожглась.
— Чем же тебя так?
— Давно было.
И ушла. Марфа Егоровна проводила её глазами.
«Темнит».
После этого невзлюбила ещё сильнее. Младшие Алёшины сёстры, Томка и Дуся, быстро переняли материны повадки.
То спрячут Лидин платок. То поставят её миску отдельно.
То прыснут со смеху:
— Гляньте, наша барыня опять устала.
Лида терпела. Пока однажды не разбила чашку.
Руки вдруг задрожали, чашка выскользнула и разлетелась по полу. Марфа Егоровна прибежала на звон.
— Господи! Да что ж у тебя из рук всё валится?!
Лида присела собирать осколки.
— Я уберу.
— Конечно, уберёшь! Кто за тобой должен?
Лида молчала.
— Лёшка тебя где вообще нашёл?
Лида замерла.
— Мам, не надо, — тихо сказала Дуся.
— А чего не надо? Притащил неизвестно кого! Ни рода, ни приданого, ни здоровья!
Лида поднялась. Лицо стало белым.
— Род у меня был.
— Был?
— Был.
— А куда делся?
Лида посмотрела ей прямо в глаза.
— Умерли.
И вышла. Марфа Егоровна фыркнула:
— Все у неё умерли. Удобно.
В тот вечер Алексей впервые увидел жену плачущей. Она сидела за сараем, закрыв лицо ладонями.
— Лидка?
— Не трогай.
— Кто?
— Никто.
Он присел рядом.
— На фронте я научился понимать, когда человек врёт.
Она долго молчала. Потом прошептала:
— Увези меня отсюда.
И Алексей всё понял без объяснений. В избу он вошёл один.
Снял фуражку, положил на стол.
— Мать, завтра мы уходим.
Марфа Егоровна всплеснула руками:
— Куда ещё?!
— Дом поставлю.
— Из-за неё?!
— Ради неё.
— Да ты её полгода знаешь!
Алексей посмотрел на мать.
— Дольше.
Лида, стоявшая в сенях, вздрогнула.
— Где ты мог её знать?!
Алексей помолчал.
— Там.
— Где — там?
— Где нашёл.
Больше ничего не сказал.
Дом Алексей действительно поставил. Небольшой сруб вырос через дорогу от старого сада.
Лида впервые переступила порог своего дома и заплакала.
— Чего ты?
— Дверь закрывается.
Алексей не понял.
— Конечно закрывается. Я сам навешивал.
Она провела ладонью по засову.
— Изнутри, Лёшка.
Он перестал улыбаться. Обнял её.
— Изнутри, Лидка. И открыть её теперь можешь только ты.
Постепенно она ожила. Сначала появились щёки, потом волосы стали густыми.
Научилась печь хлеб. Завела кур и разбила под окнами цветник.
Через год забеременела. Марфа Егоровна, узнав, только покачала головой:
— Куда ей рожать-то?
Первый ребёнок прожил несколько часов. Алексей сам сделал маленький гробик и сам отнёс его на кладбище.
После похорон он сидел на крыльце до темноты. Лида лежала лицом к стене.
И именно тогда Марфа Егоровна сказала соседке:
— Я ведь предупреждала. Какое здоровье — такие и дети.
Эти слова передали Алексею. На следующий день он пришёл к матери.
— Ещё раз услышу такое про Лиду — больше сына у тебя нет.
— Лёшенька…
— Всё.
И ушёл.
Но через два года по деревне разнёсся такой младенческий крик, что повитуха вышла на крыльцо смеющаяся:
— Богатырь!
Родился Пашка. А ещё через три года — Сергей.
Оба крепкие. Оба в отца.
Марфа Егоровна несколько раз пыталась увидеть внуков. Лида не запрещала.
Просто мальчики сами не тянулись. Да и зачем идти к женщине, которая никогда сама не приходила к ним.
Так между двумя домами выросло расстояние длиной в человеческую жизнь.
ЧАСТЬ 2
Прошло больше тридцати лет. Стариков не стало, сёстры вышли замуж, сыновья Алексея и Лиды разъехались.
А они остались вдвоём в том самом доме. И только теперь Тамара иногда замечала странное.
Каждый год в конце января Алексей приносил жене цветы. Не на день рождения и не на годовщину свадьбы.
А двадцать седьмого января.
— Что за праздник? — однажды спросила она.
Алексей ответил:
— Наш.
— Свадьба у вас летом была.
— Не свадьба.
Больше ничего не объяснил.
А потом Алексея не стало. Упал возле сарая — сердце.
Лида после похорон будто погасла. Сыновья приехали, хотели забрать её.
Она отказалась:
— Здесь Лёша.
Через два месяца её увезли в районную больницу. Соседка встретила Тамару с Дусей возле магазина.
— Вы чего сидите? — накинулась она. — У вашей невестки кот голодный орёт. Дом закрытый, сама она в больнице одна.
Тамара поморщилась.
— Мы с ней век не общались.
— Вот и дожили до седых волос, а ума не нажили.
Дуся первой опустила глаза.
— Пойдём, Том.
— Куда?
— Котов кормить.
В доме было непривычно тепло и чисто. На подоконниках цвела герань.
На стене висела фотография молодого Алексея. А рядом — Лида.
Уже красивая.
Тамара долго смотрела.
— И ведь красавицей стала…
Дуся ничего не ответила.
Пока она искала котам корм, Тамара открыла нижний ящик комода.
— Не ройся.
— Я не роюсь.
Под бельём лежала старая жестяная коробка. В ней — документы, фотографии и две школьные тетради.
Лидин почерк.
Тамара замерла.
— Дусь…
— Что?
— Иди сюда.
Первая запись начиналась:
«Мне было четырнадцать, когда нас увезли».
Тамара прочитала ещё строчку. Потом ещё.
Села.
Лида писала о зиме. О товарном вагоне.
О людях, которых везли на принудительные работы. Потом — лагерь.
Голод. Барак.
Холод. Болезни.
Медицинские осмотры и процедуры, смысла которых девочки не понимали.
«После уколов у меня несколько дней отнимались ноги».
Дуся зажала рот ладонью. Тамара перевернула страницу.
«Сегодня забрали Соню. Она сказала мне спрятаться за нарами, потому что я самая маленькая. Я спряталась. Соня не вернулась».
Следующая запись была сделана другим карандашом.
«Я перестала помнить лицо мамы. Боюсь, что если останусь жива, не узнаю её».
Тамара захлопнула тетрадь.
— Не могу.
Дуся прошептала:
— Читай.
— Не могу!
— Читай, Томка.
Потому что обе уже понимали: это ещё не всё.
Последние страницы были написаны значительно позже. Лида восстановила по памяти то, что случилось в конце войны.
В январе 1945-го лагерь начали эвакуировать. Заключённых погнали пешком.
Лида идти не могла. Её вместе с несколькими больными оставили.
Она решила, что это конец. А потом услышала чужую речь.
Выстрелы. Крики.
И шаги.
Последняя запись занимала половину страницы. Тамара прочитала её вслух:
«Я лежала возле стены и уже не могла поднять голову. Кто-то наклонился надо мной и спросил: „Живая?“»
Она перевела дыхание и продолжила:
«Я открыла глаза. Это был молодой солдат. Он снял с себя шинель, завернул меня и понёс. Я весила столько, что он потом говорил: „Лидка, я винтовку тяжелее таскал“».
Дуся заплакала. Но Тамара читала дальше.
«Когда меня привезли в госпиталь, врачи сказали ему, что он может идти. Он пришёл на следующий день. Потом ещё».
Тамара медленно перевела взгляд на сестру.
«Когда стало можно ехать, спросил: „Тебе есть куда?“ Я сказала: „Нет“».
Она остановилась. Следующая строчка была подчёркнута.
«Тогда Алексей сказал: „Поедешь со мной. У моей матери дом большой. Она тебя откормит“».
Тишина стала такой, что было слышно, как кот хрустит сухим кормом. Дуся медленно опустилась на стул.
— Откормит…
Тамара закрыла глаза. Обе вспомнили мать.
«Срамота». «Доходяга».
«Кожа да кости». «Что он в тебе нашёл?»
А Алексей привёз её домой, потому что был уверен: здесь её отогреют.
На дне коробки лежал ещё один лист. Не Лидин.
Алёшин почерк. Тамара узнала сразу.
Письмо было адресовано сыновьям.
«Если мать когда-нибудь расскажет сама — слушайте. Если не расскажет — не спрашивайте.
Она не любит, когда её жалеют. Я привёз её домой не потому, что пожалел.
В госпитале она однажды отдала мне половину своего хлеба. Сама весила меньше мешка картошки, а хлеб отдала.
Тогда я понял, что она сильнее многих здоровых.
А двадцать седьмого января я всегда покупаю ей цветы. Это день, когда она снова стала свободной».
Дуся встала.
— Том.
— Что?
— Автобус в район во сколько?
— В семь утра.
— Нет.
Дуся схватила платок.
— До семи я не дождусь.
Они попросили соседа отвезти их на машине. В больницу приехали вечером.
Лида лежала возле окна. Маленькая седая женщина.
Не «Срамота». Не «доходяга».
Та самая девочка, которая когда-то не могла поднять ведро.
Она открыла глаза. Увидела сестёр и удивилась.
— Вы чего?
Тамара остановилась возле кровати. Все слова, которые она придумывала в дороге, вылетели из головы.
Нельзя сказать «прости» за столько лет одним словом. Нельзя отменить спрятанную ложку.
Брошенный в золу платок. Материнское: «Кожа да кости».
Своё: «Срамота».
Тамара вдруг опустилась возле кровати на колени. Лида испугалась:
— Томка, ты чего?
— Мы нашли тетради.
Лицо Лиды изменилось.
— Какие?
— Твои.
Она долго смотрела на сестёр. Потом отвернулась к окну.
— Не надо было читать.
Дуся заплакала.
— Почему ты нам не сказала?
Лида усмехнулась. Совсем чуть-чуть.
— А вы спрашивали?
И сказать на это было нечего.