Одних слов ребёнка было мало. Алексей знал это лучше всех. Поэтому последующие четыре дня он почти не бывал дома.
Камера аптеки через дорогу дала размытую машину.
Вторая камера — номер. Машина Вадима Лебедева.
В квартире нашли его свежий отпечаток на чайнике.
Он сказал, что бывал там раньше.
— Семь лет назад? — спросил Алексей.
Вадим промолчал.
Экспертиза дала ещё одно.
Под ногтем Оксаны — его ДНК.
Она успела вцепиться в него перед смертью.
На повторном допросе Вадим держался три часа.
На четвёртом сорвался.
— Да не хотел я её убивать!
ЧАСТЬ 1:
Алексей смотрел на него через стол.
— А чего хотели?
— Чтобы подписала бумагу!
— И ребёнка?
Вадим усмехнулся.
— Что ребёнка?
— Забрать хотели?
— А что? С алкоголичкой ей лучше было?
Алексей медленно положил ручку.
— Знаете, что она сказала дочери перед тем, как вы её убили?
Вадим поднял глаза.
— Чтобы та спряталась.
Он не ответил.
— Даже пьяница, как вы её называете, в последнюю минуту думала не о себе.
После задержания Алексей вышел на улицу.
Стоял под дождём и почему-то не чувствовал облегчения.
Преступление раскрылось.
Дело можно было довести до суда.
Только в таких историях слово «раскрыто» всегда звучало слишком красиво.
Оксана от этого не ожила.
А у Даши всё равно не появлялся дом.
Первый раз Ирина увидела её через две недели.
К тому времени Шпрот окончательно оккупировал их квартиру, Соня научила его открывать дверь лапой, а Алексей почти перестал делать вид, что эта история для него просто работа.
— Я хочу, чтобы она хотя бы приехала к нам на выходной, — сказал он.
Ирина долго молчала.
— Ты понимаешь, чего просишь?
— Да.
— Нет.
Она села напротив.
— Ты хочешь её спасти. Сейчас. Потому что не можешь вернуть ей мать.
— Ира…
— А я боюсь другого. Что мы дадим ей два тёплых дня, она поверит, а потом ей скажут: «Спасибо, возвращайся».
Он замолчал.
— Я не хочу быть ещё одним взрослым, который исчезнет из её жизни, — сказала Ирина.
Из комнаты вышла Соня.
— А если не исчезать?
Родители посмотрели на неё.
— Ты подслушивала?
Соня пожала плечами.
— Пусть приезжает.
— Сонь, это не кота на выходные взять.
— Я знаю.
Она помолчала.
— Просто папа всё равно уже наполовину там. Может, хоть вторая половина дома побудет.
Первый вечер оказался ужасным.
Даша была безупречной.
Слишком.
Сложила куртку ровно в четыре раза.
Спросила, куда поставить обувь.
Трижды сказала спасибо за суп.
После еды начала мыть тарелки.
— Оставь, я сама, — сказала Ирина.
Даша побледнела.
— Я что-то не так сделала?
— Нет.
— Я могу помыть.
— Я вижу.
— Я хорошо мою.
Ирина поняла.
Подошла ближе, но не коснулась её.
— Даша, у нас не нужно отрабатывать ужин.
Девочка уставилась на неё.
— В смысле?
— В прямом. Ты поела потому, что была голодная. Всё.
Ночью Ирина нашла под подушкой два бутерброда.
Не сказала ни слова.
На следующий день поставила на кухне корзинку с печеньем, яблоками и хлебом.
— Это общее, — объяснила. — Если захочешь есть ночью — бери.
— Можно не спрашивать?
— Можно.
Даша недоверчиво посмотрела на неё.
— Совсем?
— Совсем.
Соня наблюдала за дверью.
Позже подошла к матери.
— Она думает, что еда может закончиться?
— Наверное.
Вечером Соня переложила в корзинку свою шоколадку.
Ту самую, которую никому не разрешала трогать.
Через месяц Даша приехала снова.
За ужином потянулась за компотом и задела чашку.
Та упала.
Разлетелась на куски.
Даша отскочила к стене и закрыла голову руками.
В комнате стало тихо.
Алексей почувствовал, как внутри поднимается ярость.
Не на неё.
На всех взрослых, которые когда-то научили ребёнка именно так встречать звук разбитой чашки.
Соня первой нарушила молчание.
— Жалко.
Даша вздрогнула.
— Я куплю.
— На что?
— У меня деньги есть.
— Не чашку жалко.
Соня подняла осколок.
— Она была из набора. Теперь их пять. Ненавижу нечётные числа.
Даша осторожно опустила руки.
Ирина принесла веник.
— Никто не порезался?
— Нет.
— Значит, трагедии нет.
Даша вдруг расплакалась.
Ирина не бросилась обнимать её.
Просто села рядом на корточки.
— Можно я здесь посижу?
Даша кивнула.
Через минуту сама придвинулась ближе.
Соня ревновала.
Конечно ревновала.
Однажды Алексей отменил обещанный поход с дочерью в кино, потому что Даше стало плохо после встречи с адвокатом отца.
Соня хлопнула дверью.
— У тебя теперь только она!
— Не говори глупости.
— Это не глупости!
— Соня…
— Когда мне плохо, ты говоришь: «Ты взрослая». А ей можно быть маленькой!
Он замер.
Дочь плакала от злости.
— Я понимаю, что у неё мама умерла. Я не дура. Но я твоя дочь!
Этой ночью Алексей впервые за много месяцев выключил служебный телефон.
Они с Соней сидели на кухне почти до двух.
Он не оправдывался.
Слушал.
Через неделю Даша спросила:
— Вы поссорились из-за меня?
Соня фыркнула.
— Мы постоянно ссоримся. Не льсти себе.
Даша растерялась.
— Правда?
— Конечно. Мы же семья.
Почему-то именно после этих слов Даша улыбнулась.
Однажды вечером она спросила Ирину:
— А вы маму мою плохой считаете?
Ирина резала яблоки.
Нож остановился.
— Нет.
— Она пила.
— Пила.
— Хорошие мамы пьют?
Ирина положила нож.
— Иногда хорошие люди делают вещи, от которых другим очень больно.
Даша нахмурилась.
— Значит, она была хорошая?
— Я её не знала.
Ирина посмотрела ей прямо в глаза.
— Но знаю, что она четырнадцать дней подряд пыталась вернуться к тебе.
Даша заплакала тихо.
— Я злилась на неё.
— Имела право.
— Даже теперь?
— Даже теперь.
Даша вытерла нос рукавом.
— И любить её можно?
— Особенно теперь.
В материалах дела нашли заявление Оксаны в реабилитационный центр.
Дата поступления — через два дня после убийства.
В анкете был вопрос:
«Почему вы хотите прекратить употреблять алкоголь?»
Ответ состоял из трёх слов.
«Хочу вернуть дочь».
Алексей долго не решался показывать это девочке.
Потом показал.
Она прочитала.
Ещё раз.
И прижала лист к груди.
Точно так же, как когда-то держала красную резинку в коридоре.
Только теперь пальцы не побелели.
Когда Алексей впервые сказал Ирине:
— Я думаю об опеке, —
она ответила:
— Я тоже.
Они оба замолчали.
— И?
— И мне страшно.
— Мне тоже.
— Хорошо.
Он удивился.
— Что хорошего?
— Значит, мы хотя бы понимаем, что это не красивый финал истории. Это начало очень трудной жизни.
Они поговорили с Соней.
Долго.
Сказали, что спрашивают её не для вида.
Что её «нет» тоже будет услышано.
Соня ушла в комнату.
Вернулась минут через десять.
— У меня одно условие.
— Какое?
— Шпрот спит у меня.
Алексей засмеялся.
Ирина заплакала.
— Мам, ну я серьёзно.
Потом были документы.
Собеседования.
Психологи.
Опека.
Вопросы, от которых хотелось встать и уйти.
И ещё более страшные вопросы, которые они задавали сами себе.
Справятся ли?
Не пытается ли Алексей превратить чувство жалости в отцовство?
Не разрушит ли это Соню?
Сможет ли Даша поверить людям, если самые близкие уже однажды подвели?
Никто не дал гарантий.
Но однажды утром Алексею позвонили.
Он долго слушал.
Потом сел.
— Ну? — спросила Ирина.
Он улыбнулся.
— Можно забирать.
Даша уже ждала в коридоре центра.
Рядом стоял маленький рюкзак.
— Готова? — спросил Алексей.
Она кивнула.
Сделала несколько шагов.
Потом остановилась.
— Алексей Викторович…
— Что?
— А это надолго?
За его спиной стояли Ирина и Соня.
Алексей вдруг вспомнил другое утро.
Серый коридор.
Девочку на полу.
И свой вопрос:
«Родственники есть?»
Он тогда ещё не знал, что некоторые родные люди достаются нам по крови.
А некоторых приходится долго искать.
— Домой, Даш, — сказал он.
Она не двинулась.
— А если я вам надоем?
Соня закатила глаза.
— Я им четырнадцать лет надоедаю. Пока терпят.
Даша посмотрела на Ирину.
Та улыбнулась.
— Это правда.
Тогда девочка повернулась к Алексею.
И сама взяла его за руку.
— Тогда пойдём домой.
