— Мамочка, я кашу буду! Всю. Даже с комочками. Только не отдавай меня!
Соня вцепилась обеими руками в мою телогрейку. Ей было всего три года. Она решила, что её увозят потому, что утром она отказалась есть манную кашу.
Я стояла перед ней на коленях и понимала, что сейчас должна сама разжать пальцы собственного ребёнка.
Потому что за воротами уже ждала машина. А мне оставалось сидеть ещё четыре года.
— Сонечка, это не из-за каши.
— Я больше не буду капризничать.
— Ты не капризничаешь.
— Тогда почему мне надо уезжать?
Вот на этот вопрос я ответить никак ей не могла.
В конце коридора стояла сотрудница дома ребёнка. Рядом — маленький красный рюкзак.
Там лежали две футболки, колготки, расчёска и серый заяц, которого я сшила дочери в швейном цеху из обрезков ткани.
У зайца одно ухо получилось длиннее другого. Соня его обожала.
За решётку я попала уже беременной. Виновной. Это я теперь могу сказать спокойно. Тогда всем рассказывала, что меня подставил Илья. Отчасти так и было. Только первую сумку я отвезла, не задавая вопросов.
Мы снимали комнату. Я забеременела. Потом потеряла работу. Денег не было. Илья однажды сказал:
— Надо просто отвезти сумку.
Я спросила:
— Там что?
Он посмотрел на меня. Этого взгляда было достаточно, чтобы отказаться. Я не отказалась. Потому что нужны были деньги. Потому что решила: один раз.
Вторую отвезла, уже точно понимая, что внутри. За третью мне заплатили столько, сколько я за месяц не зарабатывала. На четвёртой меня взяли. Наркотики.
Илья говорил:
— Тебя никто не тронет. Ты беременная.
Тронули. Ещё как.
В СИЗО я впервые поняла, что тюрьма — это не только решётка. Здесь ты больше ничего не решаешь сама. Когда встать. Когда лечь. Когда откроется дверь. Когда закроется. Вообще ничего.
Первую ночь я почти не спала. В камере было душно. Воняло сырым бельём, сигаретным дымом, дешёвым мылом и какой-то едой.
Кто-то храпел. Кто-то шептался. У кого-то всю ночь кашель. В коридоре звенели ключи. Потом с грохотом открылась кормушка в двери, и от неожиданного лязга ребёнок внутри вздрагивал вместе со мной.
— Привыкай, беременная, — сказала женщина с верхней койки.
Я неожиданно разревелась. Она закатила глаза:
— Только не ночью. Тут и так никто не спит, чего разнылась?!
И протянула мне яблоко.
— Ешь.
— Не хочу.
— Не тебе даю, ребёнку
Тюрьма была непредсказуема: Одна женщина могла орать из-за того, что ты громко дышишь, а позже эта же женщина отдавала тебе половину своей передачи.
Умывались по очереди. За кипятком следили как за драгоценностью. Туалет — тут же, за перегородкой.
Никакого «я сегодня плохо себя чувствую и полежу». Здесь ты сначала заключённая. И только потом беременная.
Позже меня перевели туда, где условия для беременных были чуть лучше. Но лязг был тот же.
Утром проверка. Потом завтрак. Прогулка — бетонный дворик, сверху — сетка. Кусок неба.
Я каждый день задирала голову. Как-то рядом остановилась сокамерница Тамара.
— Чего высматриваешь?
— Небо.
— Никуда не денется твоё небо.
На суд меня возили уже с большим животом. Адвокат просил учесть беременность. Говорил об отсрочке. Не получилось.
Когда судья назвал срок, я не сразу поняла цифру. Считала другое. Если ребёнок родится сейчас… Если мне сидеть столько…
Сколько ей будет, когда я выйду? Мне стало плохо прямо в зале.
Схватки начались ночью. Сначала тянуло поясницу. Я решила никому не говорить. Будто можно было пересидеть роды на койке.
Тамара заметила.
— У тебя чего лицо белое?
— Ничего.
Через минуту меня согнуло. Она застучала в дверь.
— Эй! Беременная рожает!
Дальше всё смешалось. Коридоры. Команды. Машина. Свет в приёмном отделении. Белые халаты. Мужчины из конвоя остались за дверью, а со мной была сотрудница — Марина. Я тогда не знала её имени. Просто женщина в форме с короткими светлыми волосами. Во время очередной схватки я так сжала ей руку, что потом увидела следы от своих ногтей.
— Простите…
— Держись, не больно.
Потом я спросила зачем-то:
— Вам не противно?
Она нахмурилась.
— Что именно?
— Ну… я.
Она поправила мне подушку.
— Я сейчас не сотрудник конвоя. Я сейчас женщина, у которой двое детей. Дыши.
Дочь родилась под утро.
— Девочка.
Я заплакала ещё до того, как услышала крик.
— Покажите!
Мне положили её на грудь. Тёмная макушка. Смешной сморщенный нос. Крошечный рот.
Я гладила одним пальцем её щёку и всё повторяла:
— Соня. Сонечка. Соня.
Имя придумала ещё в камере. Тома сказала тогда:
— Солнце, значит.
Мне понравилось.
Через несколько месяцев нас этапировали. В колонии был дом ребёнка. Там были цветные шкафчики, маленькие кровати, игрушки, рисунки на стенах. Если смотреть только внутри — почти детский сад.
Режим никуда не делся. Подъём. Проверки. Работа. Столовая. Швейный цех. Гул машин стоял в голове даже ночью. Я научилась строчить ровно и быстро. За медленную работу никто не гладил по голове. Но всё терпелось легче от одной мысли: там Соня.
Мне разрешили быть с ней. Не круглые сутки сразу, потом режим смягчили. Каждую свободную минуту я бежала в дом ребёнка.
Соня росла внутри забора так естественно, будто дети именно так и живут. Она не знала слова «магазин» , но выучила слово «проверка». Когда женщины строились, вставала рядом со мной и тоже выпрямлялась. Все смеялись. Мне не было смешно.
Однажды она увидела самолёт. Долго смотрела.
— Мам, он за забором?
— Выше забора.
— А мы туда можем?
— Куда?
— Туда.
Она показала на небо.
— Когда-нибудь. Сонечка, обязательно сможем.
Приближение её третьего дня рождения стало для меня страшнее собственного приговора. Ребёнок мог оставаться в доме ребёнка при колонии только до трёх лет. Если матери оставалось совсем немного, иногда ждали освобождения. Мне оставалось слишком долго. Я подавала прошения. Спрашивала про досрочное освобождение. Родственников, готовых забрать Сонечку у меня не было. Мать умерла. Отца я не знала. Илья тоже отбывал свой срок.
Мне сказали, что Соню можно направить в учреждение или передать под опеку. Нашлась семья, готовая взять её на время.
— На время? — переспросила я.
— Да.
— Потом мне её вернут?
Женщина из опеки посмотрела поверх очков.
— Вы родительских прав не лишены.
— Это не ответ.
— После вашего освобождения будет решаться вопрос о дальнейшем проживании ребёнка.
Мне не понравилось слово «решаться».
— Чего тут решать? Я мать.
— Никто не спорит.
Тогда я ещё не понимала, что через несколько лет спорить придётся не с законом.
Соне сказали, что она поедет в хороший дом. Что там есть отдельная комната. Игрушки. Двор.
Я повторяла:
— Там хорошо.
Она спрашивала:
— Ты была?
Я врала:
— Была.
— Там тётя?
— Да.
— А дети?
— Не знаю.
— А ты когда приедешь?
— Скоро.
В последний вечер она долго не засыпала. Лежала рядом и перебирала мои волосы. Я прижимала её к себе.
— Ты моя дочь.
Она успокоилась. А я до утра смотрела в потолок.
Утром Соня собирала рюкзак сама. Серый заяц, расчёска, носочки, две футболки и рисунок, где мы с ней держимся за руки.
Я помогла застегнуть куртку. Она была весёлая. Пока не увидела, что я не надеваю свою.
— Мам, а где твоя курточка?
— Я останусь.
Улыбка исчезла.
— Зачем?
— Мне надо.
— Пойдём.
— Не могу.
— Тогда я тоже останусь.
Сотрудница подошла ближе.
— Сонечка, нам пора.
Дочь спряталась за меня.
— Нет.
Я присела.
— Послушай…
— Я не поеду!
— Соня…
— Я хорошая!
Она уже кричала.
— Я буду кашу есть! Я больше не буду капризничать! Мамочка, пожалуйста!
Мне пришлось самой отцеплять её пальцы от своей одежды. Один. Второй. Третий. Она снова хваталась.
— Мамочка! Не отдавай меня!
Я начала плакать. Соню взяли на руки. Она выгибалась, тянулась ко мне всем телом.
— Мама-а-а!
Я бежала следом до ворот. Дальше нельзя. Я не смогу забыть её лицо: красное от слёз, напуганные глаза. Серого зайца она прижимала к груди. Сидя в машине, она подняла свою маленькую ладошку и прижала к стеклу. Я вцепилась за холодный металл ворот. Между нами было не так много метров… И срок, который предстояло пережить длинною в четыре года.
Это было самое страшное моё наказание.
«Я хорошая! Мамочка, не отдавай меня!» Часть вторая. «Чужая мама».
