Страшная тайна дочери.

В День матери внук спрятал открытку для мамы у меня под диванной подушкой.

— Ты ей сразу не отдавай, бабуль. Вдруг она только за вещами приедет. Как папа.

Лена четвёртый день не ночевала дома. В четверг написала, что добралась, в пятницу прислала Косте голосовое: «Я тебя люблю. Слушайся бабушку». Потом отвечала через несколько часов. Коротко, будто отбывала повинность.

Я вытащила открытку. Костя нарисовал поднос, две чашки и себя в поварском колпаке.

— Я ей завтрак обещал, — сказал он. — Чтобы лежала и вообще ничего не делала. Она согласилась.

Он забрал открытку и снова спрятал.

— Только если она домой вернётся, тогда отдашь.

Я хотела сказать: «Конечно, вернётся». Но именно так я отвечала ему про его отца. Этот негодяй обещал приехать в субботу, потом на следующих выходных. А однажды приехал среди недели, пока Костя был в школе, и просто забрал инструменты с балкона.

После его ухода Лена долго приходила в себя. Только-только начала смеяться, снова красить губы, спорить со мной из-за Костиных шапок. Я решила, что дочь наконец выкарабкалась.

А потом она стала врать.

Началось всё с четвергов. Лена просила забрать Костю из школы: на работе завал. Заезжала поздно, садилась у меня в прихожей и долго смотрела на свои ботинки.

— Ты чего не разуваешься?

— Если разуюсь, мам, я тут и останусь.

— Так оставайся.

— Мне домой надо.

Однажды я поставила перед ней её любимый суп. Она попробовала, сморщилась и отодвинула тарелку.

— Горчит.

Я съела три ложки. Обычный куриный суп.

— Может, у тебя мужчина появился? — спросила я.

Лена подняла глаза.

— И поэтому у тебя суп испортился?

Раньше она бы ещё полвечера надо мной издевалась. А тут даже улыбаться не стала.

Она похудела. Носила кофты с длинными рукавами, мёрзла постоянно, хотя у меня зимой хоть помидоры выращивай. Как-то мыла чашку, рукав съехал, и я увидела синяк на сгибе локтя. Спросила, откуда.

— Кровь сдавала.

— Зачем?

— Анализы, мам. Люди иногда сдают анализы.

Через неделю синяк был на другой руке.

Я стала звонить ей чаще. Она не отвечала, потом писала: «На совещании». Однажды я набрала городской номер отдела. Хотела узнать, во сколько за ней подъехать: дождь шёл стеной, я была на машине.

— Лены сегодня нет, — сказала сотрудница. — Она по четвергам отгулы берёт.

Вечером дочь приехала за Костей. Я спросила, как прошло совещание.

— Долго, — ответила она, не глядя на меня.

Я ждала, что она поправится. Лена застегнула Косте куртку, подняла с пола мешок со сменкой и они ушли.

Всю ночь я вспоминала её руки.

В среду мне позвонила Костина учительница.

— Надежда Петровна, вы можете приехать? Мама трубку не берёт, а Костя говорит, что она за ним едет.

В школе уже выключили свет на втором этаже. Он сидел у вахты, держа рюкзак на коленях. Увидел меня, встал и сразу начал оправдывать Лену:

— Бабуль, я ей восемь раз только набрал. Потом перестал. Вдруг она за рулём.

Он даже куртку не расстегнул. Так и ждал, застёгнутый до подбородка.

Лена перезвонила, когда мы уже были у меня.

— Мам, прости. Я легла на двадцать минут и будильник не услышала.

— В пять вечера?

— Да.

— Видео включи.

Она включила. Сидела на краю кровати в каком-то огромном старом  свитере, лицо отёкшее.

— Лена, ты себя видела?

Она провела ладонью по лицу.

— Мам, дай мне с ним поговорить.

Костя унёс телефон в комнату. Рассказывал про пятёрку по математике, шуршал страницами.

Я стояла у плиты, держала половник и чувствовала, как злость подступает к горлу. Ребёнок сидит один в пустой школе, а она спит среди дня.

Утром Лена привезла его вещи.

— Мам, я до воскресенья уеду. По работе.

— Куда?

— Тут недалеко. Вечером напишу.

Она расстегнула сумку, выложила пижаму, две футболки, Костины тапки. Пока наклонялась, рукав задрался. На локте белел пластырь.

— Опять анализы?

— Опять.

— Лена, ты что-нибудь принимаешь?

Она выпрямилась.

— Что именно?

Я посмотрела на дверь кухни, за которой завтракал Костя, и понизила голос:

— Ты колешься?

Лена медленно опустила рукав.

— Нет, мам.

— Тогда что с тобой происходит? На работе врёшь, сына в школе бросила, сама еле стоишь. Ты мне скажи, я помогу. Только не делай из меня дуру.

Она взяла с тумбочки перчатки. Одну надела, вторую сунула в карман.

— Спасибо, что заберёшь Костю.

Я пошла за ней до двери.

— Ты хоть понимаешь, что я думаю?

Лена остановилась, но не обернулась.

— А ты не думай, мам.

Когда она ушла, Костя вышел в прихожую с куском хлеба в руке.

— Бабуль, а что она колет?

Я взяла у него хлеб.

— Над тарелкой ешь. Везде вон накрошил.

Он послушно вернулся на кухню. А я осталась стоять у двери с его недоеденным бутербродом.

В пятницу я снова позвонила дочери на работу.

Никакой командировки не было. Лена взяла несколько дней за свой счёт.

— Все дела передала, — объяснила сотрудница. — Даже декабрьские заявки мне оставила. Я думала, она с Костей куда-то поехала.

Я положила трубку и села.

Сначала представила, что дочь у мужчины. Потом — что уехала с подругами и стыдится сказать, потому что я опять начну: «Тебе бы о ребёнке подумать». Но зачем передавать декабрьские заявки? Лена даже в отпуске проверяла рабочую почту, а тут всё раздала.

Я написала ей: «Я знаю, что командировки нет. Позвони».

Ответ пришёл через час: «В воскресенье приеду. Пожалуйста, не пугай Костю».

В субботу я перебрала все объяснения. Отвела внука в бассейн, купила продуктов, сварила компот. Делала обычные дела и в каждом звуке телефона слышала Лену.

А в воскресенье Костя спрятал открытку под подушку.

Дочь приехала после обеда. Костя был у соседа, делал с Вовкой макет для школы.

Лена стояла на пороге с дорожной сумкой и с букетом моих любимых лилий. Лицо серое, волосы примялись под шапкой. На ручке болтался зелёный динозавр — Костин брелок.

— С праздником, мам. А Костик где? — спросила она.

Я взяла у неё букет и прижала к груди.

— У Вовки. Лен, ты откуда?

— Дай воды, мам.

Я пошла на кухню. Налила в стакан воды, достала вазу, хотела поставить цветы, но вдруг услышала, как за спиной что-то ударилось об пол, и вернулась.

Лена сидела в прихожей, привалившись к двери. Сумка опрокинулась, из неё выпали зарядка и пачки с какими-то лекарствами.

— Голова закружилась, — сказала она. — Я села. Сейчас пройдёт.

Я присела рядом, подала воду и подняла одну пачку. От названия меня бросило сначала в жар, а через секунду в холод.

У мужа такая стояла на полке после капельниц. Я ещё обводила ручкой время на листке, чтобы не перепутать, давала ему таблетку или только собиралась.

— Зачем тебе это?

— От тошноты, мам.

— Я знаю, от чего. Зачем это тебе?

Лена поставила стакан на пол.

— У меня лимфома.

Я посмотрела на неё. Она выговорила это слово, а я всё ещё ждала знакомого объяснения. Что лекарства чьи-то. Что она их кому-то везла.

—Мам. Я лечусь.

Картонный клапан на пачке отогнулся. Я стала заправлять его внутрь, он снова вылез. Я попробовала ещё раз.

— Где ты была?

— В больнице. После лечения стало плохо, меня оставили в отделении. Я думала, отлежусь и приду к тебе в воскресенье. Нормально приду.

— А я думала, ты Костю бросила.

Лена подняла голову.

— Я считала дни до воскресенья. Он мне завтрак обещал.

Губы у неё задрожали. Она прижала ладонь ко рту и отвернулась.

Я положила пачку с лекарством.

— Доченька, почему ты мне не сказала?

— Потому что не могла. Я до сих пор помню, как папа тебя звал.

Я сразу услышала его голос.

Последние недели он спал урывками. Просыпался и звал меня, даже когда моя рука лежала у него на плече. В одну из ночей мы с Леной меняли ему простыню. Дочь держала отца, я вытягивала ткань. Он вскрикнул, вцепился ей в запястье.

— Девочки, подождите. Дайте хоть минуту.

Когда отпустило, стал просить прощения. За то, что нам пришлось ждать. Муж сгорел от рака.

— Ты после похорон дверь в комнату не закрывала, — сказала Лена. — Я однажды прикрыла, чтобы телевизор тебя не будил. Ты встала, открыла и спросила: «А если он позовёт?» Спросонья.

Я помнила ту ночь. Помнила, как стояла посреди коридора и не могла решить, куда мне теперь идти.

— Когда диагноз сказали, я твой номер уже набрала, — продолжила дочь. — Сидела в больнице, хотела, чтобы ты приехала. А потом подумала, как ты возьмёшь трубку. Как услышишь. Мам, я так боялась тебя туда вернуть…

Она закрыла лицо ладонями.

Я потянулась к ней. Лена сначала осторожно прислонилась ко мне, потом ухватилась за свитер и вся затряслась.

— Мамочка, мне страшно.

Я обняла её крепче. Слёзы текли по лицу и капали ей на волосы. Я пыталась говорить, но не могла вдохнуть.

Моей дочери тридцать семь. Я столько раз за её жизнь пугалась — температуры, разбитой головы, первого ночного возвращения без звонка. Каждый раз дожидалась, когда опасность минует, и злилась на себя за лишние страхи. А теперь она сидела у меня на полу и держалась за одежду, как маленькая.

— Мы со всем справимся, доченька, — выговорила я. — Ты больше одна не будешь. Слышишь?

Лена кивнула, не поднимая головы.

— И прости меня. За то, что я тебе наговорила. При Косте ещё…

Она стиснула мой свитер сильнее.

Я гладила её по спине и думала, как же сразу не поняла. Суп, который вдруг стал горьким. Синяки. Усталость, от которой человек садится в прихожей и не может разуться.

Я всё это видела у мужа. И тогда, на кухне, когда Лена отодвинула тарелку, тоже вспомнила. На секунду. Потом спросила про мужчину. Стала злиться, ловить на вранье. Лишь бы не додумать ту мысль до конца.

Костя вернулся с банкой кофе. Достал её из своего рюкзака, когда увидел, что мать дома.

— Я на свои купил. Ты такой пьёшь.

Лена посадила его рядом на диван. Сказала, что болеет, ездит в больницу и получает лекарства, после которых бывает очень трудно встать. Поэтому в среду проспала. Поэтому уехала на несколько дней.

Костя выслушал, опустив глаза на банку.

— А почему ты не сказала, где ты? Я бы тебе открытку привёз.

Лена провела рукой по его волосам.

— Я боялась тебя напугать.

— Я и так испугался, — сказал он. — Я думал, ты домой больше не хочешь.

Она притянула его к себе. Костя устроился у неё под рукой, неловко, уже большой для такого, но отодвигаться не стал.

Я сидела рядом, пока он не спросил, можно ли всё-таки сделать завтрак. Прямо сейчас.

Я пошла к ним домой. Пока Костя возился на кухне, помогла Лене снять пальто и разуться. Она легла на кровать и попросила открыть дверь пошире, чтобы было слышно сына.

— Я перееду к вам на время лечения, — сказала я. — Если ты согласна. Костю буду забирать, готовить. В больницу вместе поедем.

Лена повернулась ко мне.

— А сегодня можешь остаться? Мне ночью страшнее всего.

— Могу, доченька.

— Тогда завтра за вещами съездим.

Я кивнула. Хотела рассказать, что уже знаю, куда поставлю свою сумку, но из кухни раздалось:

— Я обеим приготовил!

Костя вошёл с подносом, держа его обеими руками. На подносе стояли две чашки и две тарелки. Бутерброды он нарезал треугольниками, яблоко разложил по краям. Пока донёс, кофе выплеснулся в блюдце.

— Бабуль, тебе с сахаром, маме без. Я запомнил. И мам, с Днём матери. Открытка под чашкой, только теперь немножко мокрая.

Лена осторожно вытащила открытку. На уголке расплылось нарисованное голубое блюдце.

— Ничего, — сказала она. — Это самая лучшая открытка и самый вкусный завтрак в дневное время.

Костя засмеялся. Лена тоже. Притянула его за локоть, поцеловала в макушку и оставила руку у него на спине.

Я смотрела на дочь. Она сидела у стены, держала мокрую открытку и улыбалась так счастливо и свободно, как давно уже не улыбалась. Когда Костя сел рядом и снова качнул поднос, она успела подхватить чашку и рассмеялась ещё сильнее.

Впереди было долгое, тяжёлое лечение. Я боялась его. Но сейчас, глядя на Лену, впервые подумала: всё будет хорошо.

Завтра я привезу свои вещи. Заберу Костю из школы. Узнаю у дочери, когда следующая капельница, и поеду с ней.

День за днём. Вместе справимся.

Поделиться: