— Не открывай ему, хозяйка. Он не один пришёл.

Голос раздался из-за печки. Хриплый, старческий, будто кто-то долго молчал и наконец решился заговорить. Я выронила полотенце. В дверь снова постучали.

— Мам, открывай! Это я!

Сын… Мой Серёжка, которого я похоронила одиннадцать дней назад.

После похорон я осталась в доме одна.

Мужа схоронила ещё семь лет назад. Сын был единственным ребёнком. Жил в городе, работал водителем. Раз в неделю приезжал, привозил продукты, чинил всё, что сломалось.

— Мам, ты только печку сама не растапливай. Я в субботу приеду.

В ту субботу он не приехал.

Позвонили из полиции. Авария на трассе. Гололёд. Встречный грузовик.

С тех пор я почти не спала.

По ночам сидела на кухне, слушала, как потрескивает остывающая печка, и смотрела на телефон.

В нём оставалось последнее сообщение:

«Мам, выезжаю. Купил твои любимые зефирки».

Зефирки потом нашли в машине. Целые, только коробка помялась.

Я поставила её в буфет.

Есть не могла.

На девятый день после похорон у меня начали пропадать вещи.

Сначала исчезла Серёжкина фотография с комода. Нашлась за печкой.

Потом кто-то ночью сдвинул стул к входной двери.

А на десятый день я проснулась от тихого постукивания.

Тук. Тук. Тук.

Будто маленькие босые ножки ходили по половицам.

Я включила свет.

Под столом сидел крошечный седой старичок. Ростом с трёхлетнего ребёнка, в старой холщовой рубахе, с бородой до колен.

Я перекрестилась.

Он поморщился.

— Не бойся, хозяйка. Я тут дольше тебя живу.

— Ты… кто?

— Кузьма. Домовой ваш.

Я смотрела на него, не шевелясь.

— А чего раньше не показывался?

Он вздохнул.

— Незачем было. В доме порядок был. Теперь беда у порога ходит.

И исчез под печкой.

Я решила, что от бессонницы разум помутился.

Но утром на столе стояла моя чашка с чаем.

Тёплая.

Хотя я точно помнила, что вечером вымыла её и убрала в шкаф.

На одиннадцатую ночь раздался стук.

Три раза.

Как Серёжка всегда стучал, когда забывал ключи.

— Мам, открывай!

У меня сердце остановилось.

Я вскочила, бросилась в прихожую.

— Сынок?!

— Мам, холодно! Открой скорее!

Я уже взялась за засов, когда кто-то больно дёрнул меня за подол ночной рубашки.

Кузьма.

Он стоял босиком на холодном полу. Лицо было серым, борода дрожала.

— Не открывай, хозяйка. Он не один пришёл.

— Пусти! Там сын мой!

— Не сын это.

Из-за двери донёсся тихий смех.

Совсем не Серёжкин.

А потом опять его голос:

— Мамочка, ну что ты? Я же домой приехал.

Я прижалась лбом к двери.

— Серёженька…

— Спроси, чего он в последний раз тебе привёз, — прошептал домовой.

Я сглотнула.

— Сынок… Что ты мне купил перед дорогой?

За дверью помолчали.

— Продукты, мам. Как всегда.

Я закрыла глаза.

— А что именно?

Тишина.

Потом голос стал грубее:

— Открывай, старая! Замёрз уже!

Кузьма вцепился мне в руку.

— Отойди от двери!

И тут снаружи кто-то ударил так сильно, что задребезжали стёкла.

Я закричала.

Кузьма бросился к порогу, растопырил маленькие руки и вдруг заговорил низким голосом, от которого задрожали половицы:

— Не твой дом! Не твоя душа! Уходи!

За дверью завыло.

Как ветер в печной трубе.

Потом всё стихло.

Утром соседка нашла меня сидящей на полу в прихожей.

— Нина, господи! Ты чего тут?!

Я показала на дверь.

Снаружи по дереву тянулись пять глубоких борозд.

Будто кто-то царапал её огромными когтями.

Соседка побледнела.

— Это кто же?

Я только покачала головой.

Весь день дверь не открывала.

Вечером поставила возле печки блюдце молока и кусочек хлеба.

— Спасибо тебе, Кузенька.

Из темноты донеслось:

— Рано благодаришь, хозяйка.

Я замерла.

— Почему?

Он вышел из-за печки.

Маленький, седой, с усталыми глазами.

— Ты ведь сына каждый вечер зовёшь?

— Зову…

— Плачешь, просишь домой вернуться?

Я опустила голову.

— А как же не просить? Единственный ведь…

Кузьма подошёл ближе.

— Вот на твой голос и приходят. Кто услышит — тот и придёт.

Мне стало холодно.

— Значит, Серёжка меня не слышит?

Домовой долго молчал.

Потом сказал:

— Слышит. Только ему назад дороги нет. А ты его не отпускаешь.

Я заплакала.

— Как же отпустить, Кузенька?

Он положил крошечную ладонь на мою ногу.

— Любить можно, а не звать.

На сороковой день я впервые затопила печку.

Поставила Серёжкину фотографию на стол. Достала из буфета коробку зефира.

— Прости меня, сынок, — прошептала я. — Живи там спокойно. Я здесь справлюсь.

И впервые съела одну зефирку.

Ночью мне приснился Серёжа.

Стоял на солнечной дороге, молодой, весёлый.

— Мам, ты Кузьмича не обижай.

— Какого Кузьмича?

— Да нашего. Он меня ещё маленького из колодца вытащил. Помнишь, я тогда сказал, что меня дедушка за воротник схватил?

Я проснулась вся в слезах.

За печкой тихонько кашлянули.

— Сон хороший был?

— Хороший, Кузенька.

— Ну и спи, хозяйка. Я посторожу.

Я легла, укрылась одеялом.

И вдруг вспомнила.

Когда Серёжке было пять лет, он действительно упал в старый колодец за сараем. Я прибежала на крик, а он уже сидел на траве, мокрый, испуганный.

«Дедушка вытащил», — сказал тогда.

Я решила, что ребёнок придумал.

Но самое страшное вспомнилось потом.

Колодец мы засыпали ещё до его рождения.

А Серёжа никогда не говорил, из какого именно колодца его вытащили.

За печкой перестали скрипеть половицы.

И в наступившей тишине Кузьма вдруг произнёс:

— Ты, хозяйка, про старый колодец у дома лучше не вспоминай. Не всё, что под землёй лежит, мёртвым бывает.

Я натянула одеяло до подбородка.

А под половицами кто-то тихонько постучал.

Три раза.

Поделиться:

Читайте ещё: