Марсель взобрался на окно как раз в тот момент, когда я поставила стул, чтобы навести порядок на антресолях. Я не успела ничего сообразить, как он сиганул прямо в открытую форточку.
– Марсель! – истошно закричала я и упала со стула.
Это случилось субботним утром, когда я решила устроить генеральную уборку. Эту уборку я откладывала несколько недель, оправдываясь тем, что после сложного расставания никак не получалось прийти в себя. Но в ту субботу было так солнечно, что любовь к жизни понемногу стала ко мне возвращаться, а уборка, как известно, лучший способ закрепить такое состояние. Правда, как говорила моя бабушка: «Если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». И я всегда была уверена в том, что бабушка имеет в виду глобальное, такое как карьера, замужество, защита диссертации в конце концов. Я и предположить не могла, что Богу станет весело от моего намерения спокойно разобрать антресоли. Рукой Бога на этот раз стал Марсель.
Марсель – наглый рыжий котяра, доставшийся мне вместе с бабушкиной квартирой и хрустальным сервизом, – решил, что он граф Монте-Кристо и ему пора совершить побег. Честно говоря, когда я подбежала к окну, я уже была готова увидеть его бездыханное тельце внизу, но ветви берёзы задержали моего беглеца, и теперь он испуганно взирал на меня и отчаянно мяукал. Я побежала на улицу, по дороге пытаясь сообразить, как его достать.
Достать его не представлялось возможным – Марсель отчаянно боялся высоты, а я не умела лазить по деревьям.
– Извините, это ваш кот? – раздался звонкий голос.
Я повернула голову. На качелях, свесив одну ногу в ярко-синем кроссовке, сидел мальчик. Ему было лет десять или одиннадцать. Светлые волосы торчали в стороны, а глаза, какие бывают только у плюшевых игрушек и особо одарённых мошенников, смотрели на меня с искренним сочувствием.
– Мой, – призналась я.
– Рыжие – они такие, – со знанием дела кивнул мальчик, ловко спрыгнув на землю. – У моей бабушки был рыжий кот. Тот вообще на дерево залез и неделю там жил. Пришлось пожарных вызывать.
– Этому, надеюсь, пожарные не понадобятся, – пробормотала я, наблюдая за Марселем, который явно наслаждался спектаклем.
Мальчик вытянул руку и начал как-то по-особенному, едва слышно, постукивать пальцами по стволу берёзы. Марсель наклонил голову, словно раздумывая – поймать этого вредного пацана за руку или не стоит.
– У вас колбаса есть? – деловито спросил мальчик.
– Какая колбаса? – растерялась я.
– Докторская. Или сервелат. Кошки на сервелат лучше ведутся. Но у меня, – он вздохнул с неподдельной грустью, – есть только жвачка.
– У меня дома осталось немного сервелата. Тебе не трудно подождать здесь, покараулить его?
Мальчик кивнул, и я поспешила домой, где в холодильнике обнаружился кусочек колбасы. Когда я вернулась, мальчик всё ещё был на месте. Я отдала ему сервелат, и он кивнул, словно полководец, принимающий подкрепление.
– Сейчас попробую его подманить.
Я замерла. Мальчик медленно протягивал колбасу коту. Марсель, предатель рода кошачьего, который ещё минуту назад строил из себя дикого зверя, вдруг с достоинством короля, принимающего дань, спустился вниз и схватил колбасу. Через секунду он уже тёрся о кроссовки мальчика и мурчал так, будто встретил старого боевого товарища.
– Вот и всё, – спокойно сказал мальчик, беря кота на руки и передавая мне это рыжее недоразумение. – Он просто погулять хотел. Скучно ему.
– Спасибо, – выдохнула я, прижимая к себе Марселя, который тут же попытался вырваться обратно.
– Меня Лёва зовут, – представился мальчик. – А вы здесь живёте?
– Маша, – сказала я. – Да, в пятом подъезде.
– Я тоже здесь живу, – улыбнулся Лёва, и уголки его губ дрогнули как-то особенно трогательно. – Во втором подъезде.
– Приятно познакомиться, Лёва.
– И мне, тётя Маша.
«Тётя Маша». Меня ещё никогда не называли «тётей». И если честно, именно в этот момент, услышав это из уст ребёнка с ангельской внешностью и повадками заклинателя кошек, я поняла, что часики, которые всё громче тикали в последние несколько лет, стали просто оглушительно кричать: меня называют тётей, а у меня нет ни мужа, ни тем более детей, ни каких-то перспектив устроить личную жизнь.
На следующий день в дверь позвонили. Я открыла и увидела Лёву с небольшим бумажным пакетом в руках.
– Вот, – он протянул его мне. – Я в зоомагазин сходил. Это мышки для Марселя.
В пакете лежали три игрушечные мыши. Я смотрела на этот арсенал кошачьего счастья и чувствовала, как моё сердце предательски тает.
– Заходи, – сказала я, отступая в коридор. – Чай будешь?
Лёва аккуратно разулся, поставил кроссовки ровненько, носками к выходу, и вошёл. Марсель, узрев своего спасителя, тут же начал выписывать восьмёрки вокруг его ног, а увидев мышей, и вовсе потерял остатки кошачьей гордости.
Мы сидели на кухне и пили чай с шоколадкой. Лёва пил, смешно оттопыривая мизинец, и рассматривал квартиру с той особой внимательностью, какая бывает у детей, воспитанных в уважении к чужому пространству: ничего не трогать, но всё запомнить.
– А чем вы занимаетесь? – спросил он.
– Я переводчик, – объяснила я. – Перевожу с английского.
– С английского? – переспросил он и вздохнул. – А у меня по английскому двойка в четверти.
– Почему? – спросила я осторожно.
– Не понимаю я его, – честно признался Лёва и посмотрел на меня своими прозрачными глазами. – Учительница говорит, что у меня нет способностей. А мама говорит, что учительница просто не умеет объяснять. И что мне нужен репетитор. Мама уже всех обзвонила, но все заняты или не берутся, потому что я, – он понизил голос до заговорщицкого шёпота, – трудный ребёнок.
– Ты? Трудный? – я искренне удивилась.
– Ну да, – Лёва кивнул с обречённым видом мученика. – Говорят, что я слишком много вопросов задаю. Тётя Маша, а вы не могли бы со мной заниматься английским? Хотя бы чуть-чуть? Мама заплатит!
Ни один взрослый актёр не сыграл бы так тонко и пронзительно эту смесь детской обиды и надежды.
– Лёва, я никогда не была репетитором, – осторожно ответила я. – Я же переводчик, а не педагог. Понимаешь разницу?
– Ну и что? – он всплеснул руками так по-взрослому, что я чуть не рассмеялась. – Вы же язык знаете? Знаете. А я нет. Значит, вы можете мне рассказать то, что знаете. Это же просто!
– Это не совсем так…
– Пожалуйста! – он прижал руки к груди, и в этом жесте было столько мольбы, что даже Марсель перестал терзать пищащую мышь и уставился на нас.
Я молчала. И в этой тишине Лёва сделал то, что решило его победу окончательно: он ничего не сказал, просто опустил голову, и плечи его поникли. Он не давил, не канючил, не требовал. Он как будто уже принял отказ и был готов мужественно нести своё бремя двоечника дальше.
«Господи, – подумала я, глядя на эту картину мирового отчаяния. – Он же ангел. Просто ангел. Ну как такому отказать?»
– Хорошо, – сдалась я, и слово это упало в тишину кухни как приговор. – Я попробую. Но если не получится…
– Получится! – Лёва подскочил на стуле, и лицо его озарилось такой чистой, незамутнённой радостью, что все мои сомнения на секунду показались мне просто брюзжанием старой девы.
Он обнял меня – быстро, крепко, благодарно – и выскочил в коридор.
– Я скажу маме! Она завтра зайдёт! Спасибо, тётя Маша! – крикнул он уже с лестничной клетки.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Марсель подошёл, держа в зубах пищащую мышь, и посмотрел на меня с тем выражением, которое я не могла расшифровать тогда, но которое аукнется мне через много месяцев. Это был взгляд сообщника.
– Что я только что сделала? – спросила я у кота.
Кот пискнул мышью и ничего не ответил. Наверное, он уже всё знал.
Мама Лёвы пришла на следующий же день, как и обещал мой юный заклинатель котов. Я ожидала увидеть строгую женщину с педагогическими амбициями и папкой методических рекомендаций, но жизнь, как обычно, посмеялась над моими ожиданиями.
В дверь не позвонили – в дверь как-то музыкально поскреблись, словно там стояла не взрослая женщина, а застенчивая птица. Я открыла и увидела перед собой облако – иначе это описать нельзя было. Женщина, закутанная в несколько слоёв льна и шёлка немыслимых оттенков, стояла на пороге и улыбалась той рассеянной, извиняющейся улыбкой, какая бывает у людей, вечно теряющих ключи, телефоны и ход времени.
– Добрый день, Маша, – сказала она таким тоном, будто мы были давно знакомы. – Я Лена, Лёвина мама.
Лена скользнула в квартиру. Марсель, который обычно к незнакомцам относился с аристократическим пренебрежением, немедленно вышел в коридор и начал тереться о её льняные брюки.
– О! – Лена присела на корточки совершенно без боязни за свою светлую одежду. – Это он! Тот самый Марсель! Боже, какой рыжий нахал!
Она почесала кота за ухом с таким знанием дела, что Марсель немедленно завалился на бок, демонстрируя пушистое брюхо, и заурчал, как маленький трактор. Я начала понимать, в кого Лёва уродился со своим гипнотическим воздействием на кошачьих.
Мы расположились на кухне. Лена пила чай, смешно оттопыривая мизинец – точь-в-точь как её сын, – и рассматривала мои чашки так, будто они были экспонатами в музее.
– Это бабушкин сервиз? – спросила она, переворачивая чашку вверх дном, чтобы посмотреть клеймо. – У моей матери был похожий. Только у неё ещё сахарница была в форме утки, и все гости боялись из неё брать сахар, думали, что утка живая. Или это я в детстве думала, что она живая, не помню уже. Но чашка точно из той эпохи. Чудесная вещь!
Лена вообще производила впечатление человека, который одновременно помнит всё и ничего. Она могла рассказать про судьбу какой-нибудь сахарницы тридцатилетней давности, но забывала, зачем пришла. Я решила мягко направить разговор в русло репетиторства.
– Лёва сказал, у него трудности с английским…
– А, английский! – Лена всплеснула руками. – Двойка в четверти. Представляете? Двойка! Учительница говорит, что он витает в облаках и задаёт слишком много вопросов. Но разве можно задавать слишком много вопросов? Ребёнок просто познаёт мир!
– Я никогда не преподавала, – честно предупредила я. – Я просто переводчик. Книги, статьи, иногда устный перевод на конференциях. Это совсем другое…
– Глупости! – Лена махнула рукой, и её многослойный рукав описал в воздухе дугу, чуть не смахнув со стола вазочку. – Знание – это энергия. Если энергия есть, она найдёт, как перейти к другому человеку.
Мы обсудили детали – дни, время, учебники, которых у Лёвы, как выяснилось, не было, потому что «учебники – это формальность, а язык должен идти от сердца». Я мысленно взяла на заметку купить парочку пособий, чтобы понимать, с чего начинать, а Лена тем временем перешла к тому, что её действительно волновало.
– Вы к нам приходите, – сказала она, допивая чай и заглядывая в опустевшую чашку, будто надеялась увидеть там ответы на все вопросы мироздания. – У нас дома лучше. Там, знаете, атмосфера… И реквизит есть.
– Реквизит? – переспросила я.
– Ну, книги, словари… У меня старший сын в науке совершенно утонул, у него вся комната в литературе, можно брать что угодно в жертву образованию младшего. Он не заметит. Он вообще ничего не замечает, кроме своих цифр. Балбес.
Последнее слово было произнесено с такой нежностью и таким теплом, что сразу стало понятно: никакой это не балбес, а предмет материнской гордости. Просто в лексиконе Лены слово «балбес» явно означало что-то вроде «мой гениальный ребёнок, который слишком умён для этого мира».
– Ладно, – сказала Лена, – я вас совсем заболтала. Приходите в четверг. Лёва уже расписание нарисовал цветными карандашами и повесил на холодильник. Он вас ждёт.
Она поцеловала меня в щёку на прощание, будто мы были знакомы сто лет, и упорхнула заморской птицей, оставив после себя ощущение, что в мою жизнь только что вошёл ураган в льняных одеждах.
***
В четверг, вооружившись купленным накануне учебником для пятого класса, я подошла к квартире номер двадцать три во втором подъезде. Я нажала на звонок, внутри что-то мелодично тренькнуло. Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней всё это время стояли и ждали.
– Тётя Маша! – Лёва сиял так, словно я принесла ему не учебник, а билет в Диснейленд. – Проходите! А у нас сегодня яблочный пирог! Правда, мама забыла положить сахар, но можно сверху намазать вареньем.
Он тараторил, рассказывая о том, что видел сегодня утром в окне Марселя, что уже приготовил тетрадь, пенал и даже выучил три новых слова, хотя мы ещё не занимались.
Квартира Лёвиной семьи оказалась под стать своей хозяйке – светлая, немного хаотичная, заставленная книгами и растениями. В комнате Лёвы (она же была гостиной, как я понимала) стояло пианино, на котором лежали чьи-то чертежи, придавленные горшком с геранью. Вдоль стен тянулись книжные полки, прогибающиеся под тяжестью томов.
– Садитесь, тётя Маша! – Лёва пододвинул мне стул. – Вот тетрадь, вот ручка – мы можем начинать занятие.
Я улыбнулась и открыла свой новенький учебник. Мы начали с азов – алфавита (который Лёва, как выяснилось, знал, но считал, что буквы живут какой-то своей, тайной жизнью и отказываются складываться в слова из вредности), простых фраз, первых глаголов. Лёва оказался учеником неожиданным. Он действительно задавал миллион вопросов.
– А почему «I am» переводится как «я есть», но никто так не говорит?
– Потому что в русском языке глагол «быть» в настоящем времени часто опускается.
– А зачем тогда англичане его не опускают? Им что, слов жалко? Или они боятся, что без «am» человек исчезнет?
В какой-то момент, когда Лёва побежал в туалет, из соседней комнаты вышел человек. Он был высокий, немного сутулый, так что казался старше своих лет. Тёмные волосы, взлохмаченные так, будто он только что выбрался из эпицентра урагана, очки в тонкой оправе, съехавшие на кончик носа. В одной руке он держал кружку с отбитой ручкой, в другой – стопку листов, исписанных формулами. Заметив меня, он замер, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом он перевёл взгляд на свои листы, потом снова на меня, потом на листы – и зачем-то протянул их мне.
– Вы не знаете, что у нас на обед? – спросил он.
Голос у него был неожиданно низкий, с хрипотцой, словно он не разговаривал уже несколько часов и только что вспомнил, как это делается.
– Я… боюсь, я не знаю, – ответила я. – Но, вроде, есть яблочный пирог. Только он без сахара. Но можно намазать его вареньем.
– А, – сказал он без всякого разочарования, забрал свои листы обратно и скрылся в своей комнате.
Вскоре вернулся Лёва с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с пирогом. Увидев мой взгляд, устремлённый в сторону комнаты, мальчик сообщил:
– Это мой брат Дима. Он башковитый очень. Но в жизни, – тут Лёва понизил голос до театрального шёпота, – балбес. Полный.
И улыбнулся самой невинной из всех возможных улыбок.
Уроки английского вошли в мою жизнь удивительно органично, словно всегда в ней были. Каждый вторник и четверг я приходила в квартиру номер двадцать три, где на пианино по-прежнему лежали чертежи под горшком с геранью, а Лёва ждал меня с той особой радостью, которую невозможно подделать. Занимались мы в перерывах между Лёвиными вопросами, которых с каждым уроком становилось всё больше и больше. Его интересовало не только английское словообразование, но и моя жизнь.
Сначала я списывала это на обычное детское любопытство. Ну правда, все дети задают вопросы.
– А у вас есть муж? – спросил он однажды, рисуя на полях тетради какую-то сложную геометрическую фигуру.
– Нет, – ответила я, думая, что он просто хочет отвлечься от неправильных глаголов.
– А были?
– Лёва, давай вернёмся к Past Simple.
– Я уже в нём, – сообщил он, глядя на меня ясными глазами. – Past – прошлое. Простое. Значит, было что-то простое в прошлом. Расстались?
Он сидел, подперев щёку ладошкой, и смотрел на меня с тем невинным участием, с каким дети спрашивают, почему птицы улетают на юг. Никакого подвоха. Только чистое, незамутнённое желание понять устройство мира.
– Ну да, – сказала я, понимая, что врать этому ребёнку бесполезно. – Расстались. Недавно.
– Понятно, – кивнул Лёва и что-то черкнул в своей тетради.
Постепенно, урок за уроком, вопросы становились точнее.
– Тётя Маша, а чего вы боитесь?
– Темноты.
– Тётя Маша, а какое у вас любимое блюдо?
– Не знаю, паста, наверное.
– Тётя Маша, а какую музыку вы любите?
– Разную, – я пожала плечами. – Джаз, например.
– Джаз! – Лёвины глаза вспыхнули, и он даже подпрыгнул на стуле. – Мой брат тоже джаз любит!
В следующий четверг, разбирая тему «Моя семья», Лёва вдруг отложил ручку и мечтательно произнёс:
– Знаете, мой брат вчера до трёх ночи читал. Я проснулся, пошёл воды попить, смотрю – у него свет горит. Заглянул, а он сидит с книгой и даже меня не замечает. Я ему говорю: «Дима, ты чего не спишь?» А он: «Не могу, тут такое…»
– Что же он читал? – спросила я рассеянно, проверяя упражнение.
– Набокова, – сказал Лёва. – «Дар». Знаете такую?
Ручка в моей руке замерла.
– «Дар»? – переспросила я.
– Да. А вы читали?
Я читала. Более того – именно «Дар» лежал у меня сейчас в сумке. Совпадение? Я посмотрела на Лёву. Он старательно выводил в тетради «My brother likes to read» с таким сосредоточенным видом, будто эта фраза была самой важной в его жизни.
– Лёва, – осторожно сказала я, – а ты не лазил, случайно, в мою сумку?
– Я? Как вы могли подумать про меня такое?
Он так искренне обиделся, что тут же стало стыдно.
Это происходило как бы между делом. Мы проходили модальные глаголы – и вдруг выяснялось, что Дима «может починить всё что угодно, даже старый бабушкин торшер, который никто не мог починить». Мы разбирали тему «Еда» – и Лёва невзначай упоминал, что его брат «готовит офигенную пасту, потому что ему нравится итальянская кухня, он даже рецепты на итальянском читает». Мы учили прилагательные – и Дима оказывался «добрым, умным, смешным, но только когда разговорится, а так он стеснительный».
– Лёва, – однажды не выдержала я, – у тебя что, уроки проходят под девизом «восхваление старшего брата»?
– Нет, – он захлопал ресницами. – Просто вы же спрашиваете, как дела в семье. Я и рассказываю. Это же часть урока. Мы проходим Present Continuous. Я описываю, что происходит сейчас. Сейчас мой брат, например, на конференции. Его доклад признали лучшим. Он у нас вообще…
– Балбес, – подсказала я с улыбкой.
– Ага, – Лёва хихикнул. – Самый балбесистый балбес в мире.
Но глаза его при этом были серьёзными и какими-то слишком взрослыми. Я тогда ещё не понимала, что он не просто болтает. Он, как опытный садовник, который знает, что семена прорастут не сразу – им нужно время, тепло и правильный уход.
А потом настал день, когда я впервые столкнулась с Димой не как с призраком в коридоре с кружкой в руке, а лицом к лицу.
Был четверг, и мы с Лёвой заканчивали занятие, когда вошёл он – видимо, вернулся со своей конференции. Стоял в прихожей, стряхивая с куртки капли дождя, и вид у него был уставший. Без очков, с мокрыми волосами, в которых блестели капли дождя, он был похож на человека, который только что выбрался из шторма и ещё не до конца верит, что нащупал твёрдую землю.
– Здравствуйте, – сказал он, увидев меня. – Вы та самая Маша?
– Та самая, – кивнула я, почему-то чувствуя себя немного неловко. – А вы тот самый Дима.
– Уже наслышаны? – он усмехнулся, но усмешка вышла добрая. – Лёва, наверное, все уши про меня прожужжал.
– Есть немного, – призналась я.
– Не верьте ни единому слову, – сказал Дима, вешая куртку. – Он меня идеализирует. Это возрастное. Пройдёт.
Из гостиной высунулся Лёва. Увидев нас двоих в коридоре, он замер на секунду, потом очень тихо, очень осторожно отступил обратно и исчез. Я не видела его лица, но готова поклясться, что он улыбался.
– Мне говорили, вы любите джаз, – сказал вдруг Дима, и я вздрогнула. – Лёва сказал.
– Да? – удивился он. – А, ну да, неплохо в целом.
Подозрения, которые давно уже поселились у меня в душе, только укрепились.
– А Набокова вы любите?
– Кого?
– Писатель такой.
– Не слышал. Я математик, знаете ли.
– Понятно… А как у вас с готовкой?
– Если честно – отвратительно.
Я рассмеялась.
– Что? – удивился он.
– Ваш брат и правда вас идеализирует.
В тот вечер Лёва был очень расстроен…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >