У Василия мысли были другими. Он вдруг понял, что, в сущности, очень мало знает о той, с кем прожил бок о бок почти всю жизнь. Ведь всегда считал Любу доброй женщиной, а оно вон как вышло… Сомневается, что Максим от Славика? Да ради Бога! Но это ведь просто ребенок! Маленький, перепуганный, потерянный. Никому не нужный…
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Развязка ссоры случилась раньше, чем оба были к ней готовы. Детвора, что-то не поделила, и Максим дал по шее своему двоюродному брату. Саша обижал Соню, а Макс решил вступиться.
Люба прибежала из кухни сразу. Как только услышала плач внучки.
— Ах, ты!
Полотенце взметнулось над ее головой, и Максим недоуменно поднял глаза на бабушку. За что?!
Но разбираться Любе было некогда. Она дернула мальчика за руку:
— Иди в угол! Подумаешь над своим поведением! Нельзя девочек обижать!
— Я не обижал!
— Слушать ничего не хочу! Соня плачет, а ты мне доказываешь, что не обижал?! Марш, я сказала!
Василий, вернувшись домой с работы, застал странную картину.
Соня сидела в углу рядом с Максимом, что-то рассказывая. А Макс, уткнувшись лицом в колени, даже не смотрел в ее сторону. Люба сердито громыхала посудой на кухне, а Саша слонялся по комнате и ныл:
— Хватит! Я тоже к вам хочу!
— Нет! – Соня была непреклонна. – Мы на тебя обиделись!
Впервые стол, собрав за собой всю семью, не стал поводом для примирения.
— Что стряслось? – Василий отложил ложку и посмотрел на внуков.
— Да ничего, Вася! Ешь! Дети же! Максима я уже наказала, и он все понял. Чего уж теперь? – Люба поставила перед Максом тарелку, но та так и осталась нетронутой.
Василий покачал головой.
— А то я не вижу! А ну, дети, кыш из-за стола! Нам с бабушкой поговорить надо!
— Остынет же все! – возмутилась было Люба.
— Ничего. Подогреешь.
Голос мужа не сулил ничего хорошего и Люба присела на Сонино место, которое было рядом с дедом, проводив взглядом детей. Они выбрались из-за стола и поплелись в другую комнату.
Василий прикрыл поплотнее дверь и повернулся к жене.
— Ты что творишь?!
— О чем ты, Вася?
— Не думал я, что на старости лет придется тебя жизни учить, а оно вон как вышло. Ну что ж, видно, придется. Муж я тебе все-таки. Вот и послушай меня, жена! Максим ни в чем не виноват!
— Тебя же дома не было! Как ты можешь это утверждать? Соня плакала…
— Я не о том сейчас! Молчи! Ты уже все сказала и сделала! Когда этого мальчика к нам привезли, у него в глазах тоска была. И это я понять мог. Мать бросила, отец своими делами занят и до сына ему дела нет. Одиночество в любом возрасте страшно, а уж в таком и подавно. Но вот то, что я вижу в его глазах сейчас – мне не понять.
— И что ж ты видишь?
— Волчонок в нем просыпается. Злость появилась.
— Я же говорю! А ты не слышишь!
— Нет, Любаша, это ты меня не слышишь. Волка этого ты в нем будишь!
— Как это?!
— А вот так! Нельзя детей делить на своих и чужих! Нельзя! Да, мы его не просили, а Аню сами взяли в свое время. То было наше решение, а здесь у нас не спросили. Но Максим уже здесь! Есть он уже – понимаешь? И никуда не денется! Я не позволю! Пусть даже и неродной он мне, но если уж так получилось, что пришел в мой дом – никто его обижать здесь не будет! Не велю! Поняла меня?
Люба смотрела на мужа, чуть откинувшись в высокую резную спинку стула, и молчала. Полные руки, сложенные на груди, гладко убранные волосы, простой домашний сарафан. Все в ней было Василию любо и мило. Но сейчас он понимал – от того, что она скажет, зависит все. Будет ли еще хоть один обед за этим столом, засмеются ли дети, пытаясь ухватить последний пирожок с большого блюда. Сможет ли он еще хоть раз обнять жену свою, целуя, и не думая о том, что сердце ее больше ему не знакомо…
Люба подалась было к нему, собираясь что-то сказать, но дверь в комнату распахнулась, и зареванная Соня кинулась к деду.
— Он ушел!
Василий с Любой переглянулись, и она сообразила быстрее мужа.
— Максим!
Василий кинулся в коридор, к входной двери, но та была открыта нараспашку, а Максима уже и след простыл.
— Сонечка! Куда он пошел? – дед присел перед внучкой на корточки. – И почему он это сделал?
Соня, захлебываясь слезами, обняла деда за шею:
— Сказал, что уходит. Что не хочет, чтобы вы из-за него ругались! Сказал, что пойдет маму искать…
Люба охнула и, как была, в тапочках, побежала.
Куда и зачем, она в тот момент не думала.
Билась только одна мысль – пропал! Из-за нее! Из-за того, что оттолкнула, обидела…
Маму он пошел искать!
Малыш же еще совсем. Верит всему и надеется на любовь в этом мире… А она… Нет ей прощения! Все мать Максима судила, что та бросила ребенка… А сама? Ведь и не бросала даже… Потому, что бросить можно того, кто твой… А Максим что же? И своим не стал, и чужим не остался. Как ни крути, а бабушкой ее называл почти полгода. Тянулся к ней, угодить хотел, а она все отталкивала его от себя… Не такой! А кто – такой?! Анютка? Да, послушная была, спору нет. Но то, пока маленькая бегала. А потом? Всякое было. По ночам у окошка сколько раз Люба сиживала, ожидая, когда дочь со свидания вернется… Сколько спорила с ней, и даже ругалась, когда Аня своевольничала… И чужой ей девочка не стала от этого. Потому, что в сердце вошла, словно и была там, любимая и долгожданная настолько, что даже мысли не возникло – «не моя»… А Максим? Он был чужой… Потому, что Люба так решила. Потому, что даже шанса ему не дала. Боялась… Не его. Себя!
Только сейчас она смогла себе признаться, насколько Максим был похож на ее сына. Такой же немногословный, себе на уме. Может, потому и боялась она принять малыша, что тосковала по сыну так, что сердце становилось будто каменное, когда думала о нем. Обида на то, что уехал, оставив дом, намертво сплелась с упреком к себе – не долюбила… Не додала того, что сердце делает мягким, податливым, неспособным оторваться от родных… Не смогла объяснить, что дороже семьи ничего нет…
Вот только получается, что и сама эту истину не очень-то усвоила…
Люба металась по улицам, зовя Максима, и не знала, что Василий позвонил дочери, прося приехать, а потом кинул клич по друзьям. И скоро уже два десятка мужчин разошлись по району, ища мальчика и недоумевая, как мог пропасть ребенок в такой семье.
Максима нашли только к вечеру. Он шагал за поселком вдоль шоссе, размазывая по щекам злые слезы, которые все никак не хотели заканчиваться. Лились и лились, унося с собой обиду на бабушку и боль от того, что единственный человек, который принял его без всяких условий – дед, остался где-то там, за спиной. А ведь так хотелось вернуться! Сжать в кулаке дедов палец, нащупав старую мозоль на костяшке, колупнуть ее слегка, и спросить:
— А ты меня любишь?
Не потому спросить, что в ответе не уверен, а просто потому, что хочешь услышать еще хоть раз ворчливое:
— Чего глупые вопросы задаешь? Кого же мне любить, как не тебя?
— А Соню?
— И Соню. И Сашу. И тебя. Вы все мои дети.
— Дед, а почему дети? Внуки же!
— Да хоть правнуки! Все равно дети! Твой отец мне ребенок, а ты — ему. Это что такое получается? Что ты и мне ребенок тоже! Понял, голова садовая?
Друг Василия, который нашел мальчика, привез его домой и тут судьба вытащила еще одну карту из своего расклада, выложила ее, чуть усмехнувшись, на старый стол, и залюбовалась, точно зная, что будет дальше.
Первой Максима встретила на пороге дома Люба. Зареванная, растрепанная и уставшая, она сидела на ступеньках веранды, когда калитка распахнулась, и Максим, едва успев шагнуть во двор, чуть не оглох от ее крика:
— Господи, живой!
А потом он и вовсе перестал что-то понимать. Та, кто еще днем ругала его, обнимала сейчас так, что сбилось дыхание. И руки ее, ставшие почему-то совершенно другими, осторожно гладили его по голове и плечам.
— Цел? Ничего не болит? Максим! Не молчи, ради Бога, родной мой! Скажи мне! Ты в порядке?
И что-то дрогнуло внутри, защекотав легким перышком душу. Максим уже знал, что она существует, ведь дед не раз рассказывал о том, что именно душой человек чувствует добро.
И руки впервые потянулись сами собой, обнимая бабушку, а голос вдруг стал странным и хриплым, перестав слушаться.
— Да… В порядке…
И счастливые глаза Сони, которая прыгала рядом, хлопая в ладоши, сказали ему, что здесь его все-таки ждали…
А потом был большой стол. И бабушкины пирожки. И снова ее руки, которые нет-нет, да и касались его макушки, приглаживая непослушный вихор.
И дед… Сурово сдвинувший брови и погрозивший пальцем:
— Чтоб больше такого не было! Тут твой дом! Понял? Вот и не ходи, куда не надо!
И много еще всего будет…
И отец, который вернется, чтобы остаться уже насовсем в родительском доме. И мачеха, которая не оправдает это колючее слово, а станет матерью Максиму и будет любить его так, что даже бабушка заревнует. И маленькая сестренка, которую подросший Максим возьмет на руки у роддома, не дыша от волнения и странного какого-то счастья…
А пока…
— Максим!
— А?
— Слезай!
— Не могу! Сашка свалится!
— Я поймаю!
— А сил хватит?
— Я тебе! Постреленок! Хватит! Еще и останется! Отпускай! Вот так! А теперь – ты!
— Я сам!
— Ну сам, так сам! Слезай уже! А то сейчас бабушка придет и задаст нам!
— Дед, а дед?
— Что еще?
— А ты ее боишься?
— Кого? Бабушку? Еще как!
— Так она ж не страшная!
— Это кто сказал? Вот как будет тебе одну лапшу варить всю неделю, так посмотрим, что ты скажешь!
— Ну и что? Лапша у нее тоже вкусная! Дед!
— Ну что еще?
— А почему люди не летают?
— А кто тебе сказал, что не летают?
— Так не умеют же!
— Глупости! Есть у человека крылья, только не такие, как у птиц.
— А какие?
— Особенные. Приходит любовь к человеку, и крылья вырастают. Кто ее знал, тот их имеет.
— А ты знал?
— А как же! И сейчас знаю. И ты узнаешь.
— А я, кажется, уже…
— Так чего тогда спрашиваешь?
Автор: Людмила Лаврова