— Гляди, Маришка, пшеница какая у нас уродилась! — Иван с гордостью сорвал колосок и, вылущив крупные, точно золотые капли смолы, зерна, уложил их на раскрытой ладони. Его широкие, с коротко стриженными ногтями пальцы, коричневые от загара и грубовато мозолистые, слегка дрожали. — Нет, ты посмотри! У кого еще такая пшеница, а? Ну, скажи?!
Иван чуть ли не пританцовывал, перебирая ногами и всё поглядывал на дочь.
— Ни у кого, папа! Только у тебя! — смеялась Марина, приехавшая к отцу на каникулы.
— Да… Да… — растягивал слова мужчина и довольно улыбался.
Иван любил землю, любил ее жирный отблеск на свежем копе, любил мягкость и прелую томность, чувствовал когда она устала, когда томится от засухи или стонет под натиском вездесущих кротов. И то, что она родила своему заботливому хозяину, тоже любил.
Волосистые колоски пшеницы, будто золотом переливающиеся под порывами ветра, розоватая, шуршащая стеблями греча, смелые, ввысь стремящиеся, чуть сизоватые побеги овса – всё его. И всех Иванов да Петров, всех людей, что ходят по земле–матушке, оберегая ее от горя.
Марина наблюдала за отцом. Тот, прищурив глаза, смотрел вдаль, туда, где облака нежно целовали разжарившуюся под солнцем твердь, куда, где, взлетев высоко–высоко, почти скрывшись в летней дымке, поёт жаворонок, где горячий воздух дрожит и дымится, поднимая вверх пушинки одуванчиков. Смотрит Иван, не мигает, а потом вдруг быстро смахнет рукой слезу.
— Не надо, папа! — девушка обняла отца за плечи. — Мама тут, с нами, ты слышишь. Это же она поёт, а хлеб подпевает. Она…
Марина вдруг развернулась и, подобрав подол длинной юбки, побежала по тропинке обратно, к машине председателя колхоза, запрыгнула на сидение, и закрыв лицо руками, застыла, не смея пошевелиться. И видится ей, что мама снова идет по дороге, несет в руках корзинку, угощение для работников, а Маринка смотрит на нее, стоя рядом с отцом. Девчонка маленькая, худая, как щепка, бледная. Солнце еще только–только облизало ее голые плечики, те покраснели и чуть саднили. Но Марине радостно и от этого. Девочка всю зиму пролежала дома, гнилая хворь тянула из нее силы, но мать не отпускала свою Маришу, сидела рядом и пела, схватив ребенка за руку, пела и приговаривала, а потом целовала раскрасневшиеся щеки и гладила остриженную, влажную от испарины головку.
— Ничего, козочка моя, ничего, вернется скоро отец, ты окрепнешь, будет папка тебя катать на лошади, будете землянику собирать. Оживут поля, задышат, вынем мы из них железо это огненное, станет наш папа хлеб растить, а ты печь, на всю страну напечешь такого вкусного хлеба, что и не едал доселе никто!
— Мама! — шептала девочка, облизывая губы. — Мама, а ты будешь?
— Буду, буду, родная, я, ты и папка! — улыбалась мать. — Куда ж я денусь! Буду!
Буду… буду… Буду…
Так и звенел в воздухе мамин голос, дробился, разлетался, гонимый ветром, садился на крылья ласточки и летел дальше. Марина тянула к нему руки, умоляя остаться, но тот не слушал, растворялся в небытии. И мамы не было. Нигде…
Только черный дым стоял над мертвым полем в тот день, и Марина визжала, уткнувшись лицом в отцовскую рубаху…
Саперы потом все поля окрест еще раз облазили, в каждую норку мышиную заглянули. Чистая земля, «мин нет»…
Над могилой матери дали несколько залпов погребального салюта, сняли свои пилотки саперы, молча бросил первый ком земли Иван и, схватив в охапку дочь, зажмурился, не смея плакать.
Всю войну прошел Иван, только легкие ранения да царапины принес он на своем теле, смеялись бойцы, называя его заговоренным. А вот оно как получилось. Катенька, единственная, желанная и нежная, приняла всё на себя…
… Марина выросла, нянькали ее соседки, приезжала сестра отца, тетя Инга, помогала справляться с девочкой, а Иван стал председателем, поднял колхоз, груб был, резок, кричал и ругал, на чем свет стоит, работников. Но те не обижались, понимали, душа у него кричит, пусть выговорится, потом опомнится, придет к мужикам, сядет подле на лавку, утрет лицо рукавом и заговорит о чем–то пустом, а сам смотрит на товарищей, в глаза их тыкается, как теленок малый. И находит там прощение, вздыхает и замолкает, закрыв глаза и прислонившись головой к столбу ,что держит звонкое по грозе железо навеса летней кухни…
… — Я хочу уехать, папа! — Марина тихо, как кошка, села рядом с отдыхающим отцом и взяла его горячие ладони в свои прохладные пальцы. Не вернулась в нее жизнь, не вся перетекла обратно с парным молоком, коим отпаивала ее когда–то мать. Сила как будто с горем вместе улетела ввысь, оборвавшись звонким вскриком жаворонка. — Ты слышишь, я не буду тут… Учиться пойду или работать, но не здесь. Не могу я тут больше…
Иван вздохнул, открыл глаза и с грустью посмотрел на дочь.
— А хочешь, вместе поедем?! — вдруг вскочила она. — К тете Инге уедем, она давно звала, в город, а? Вместе!
Она хотела еще что–то добавить, но осеклась, увидев, как усмехнулся отец.
— Это не поможет, дочка, ты попробуй, но мне уж тут нужно быть… Да и хозяйство вон какое, не обхватишь, да и Катя моя здесь. Мамка твоя, здесь же она, ну куда я от неё…
— Нет ее тут! — вскочила Марина и топнула ногой. — Нет и не будет! Нет никакой жизни там, за чертой, врут это всё бабы старые, нет там ничего, только чернота. Не трави ты себя, я же вижу, тяжело тебе, ну поехали отсюда!
— Нет, я сказал. И точка. А чернота, Мариша, она тоже, значит, есть, — добавил он протяжно, отвернулся, потом резко встал и зашагал прочь со двора, а Марина так и стояла, сжав кулаки. Она знала, что отец прав, что можно уехать хоть за тридевять земель, но черная, саднящая дыра в сердце от этого меньше не станет…
Но Марина всё же решила попробовать. Маленький чемоданчик, пара книжек, перевязанных бечевкой, гостинцы от соседки, бабы Ани,— вот и всё богатство, что принесла с собой в поезд девчонка.
Вагон вздрогнул, заметались на перроне провожающие, а Иван застыл у самого края, подняв вверх руку и кивая. Его девочка уехала, но она вернется, она обещала… Иван положил в карман дочкиного пиджачка зернышки пшеницы, они, как волшебные бусинки, приведут её обратно, нужно только подождать…
… — Приехала! Приехала, голуба моя! — тетя Инга обхватила племянницу своими пухлыми ручками и ласково погладила по спине. — Устала? Ты проходи, вот комнату тебе освободила, если еще что мешать будет, скажешь! Как отец–то там?
— Хорошо, весь в делах, — начала, было, Марина, и замерла, увидев на стене в своей новой комнате рядом с отцовской другую фотографию.
— Кто это? — спросила она, уже зная ответ.
— Это? Это мамка твоя, не признала?
Девушка провела рукой по матовой, чуть шероховатой бумаге.
— Красивая… Я такой фотографии и не видела у нас. Откуда она?
Инга замялась, а потом быстро–быстро, на ходу стала объяснять, что приезжала к ней Катя как–то давно, вот сходили в фотоателье, сделали снимок…
— Когда приезжала? — не отставала Марина.
— Да давно, еще во время войны. Ты с бабой Аней в деревне оставалась, а Катерина у меня была. Ох, ладно, я на кухне буду, как расположишься, приходи обедать!..
Марина села на узкую, с мягкой периной и ушастой подушкой кровать, вздохнула, оглядывая нехитрое убранство комнатки, кивнула стоящему на полке фарфоровому слонику и, улыбнувшись, пожала плечами…
Тетя Инга позвала племянницу за стол, дождалась, пока та усядется, и, поставив перед ней рюмку, плеснула туда прозрачной жидкости.
— Да что вы, тетя Инга! Я же не пью! Не умею я! — запротестовала девушка, но хозяйка только погрозила пальцем.
— Давай за маму твою, упокой, Господи, ее душу!
Инга быстро схватила свою рюмку, выпила, зажмурилась, потом занюхала пером сочного, ярко–зеленого лука и запела тихо, протяжно, прислонив кулак к своей мягкой, словно на дрожжах подошедшей груди:
« Поле, поле ж ты золотое, верни мне мою душеньку, верни мне мою ласточку, не прячь ее в земле, ей там холодно, ей там боязно…»
Марина набралась храбрости, выпила и теперь молча слушала тонкий, пронзительный голос тети, закрыв глаза и оперев голову на руку…
… Девушка с первого раза поступила в педагогический. Она спокойно прочитала свою фамилию в списке, кивнула и развернулась, пробираясь сквозь толпу таких же, как она, будущих студентов.
— Да не грусти ты! Поступишь на следующий год! — кто–то легонько пнул Марину в спину.
Девушка обернулась и уставилась на маленького, росточком ей по плечо, паренька.
— Да подумаешь, нашла, о чем переживать! — коротышка усмехнулся. — Антонова тебя завалила, угадал? Она всех валит, требовательная!
— Никто меня не валил, в списках есть моя фамилия, что вы ко мне пристали? — Марина отступила чуть назад. — А вам советую на будущее быть повежливее и не говорить так фамильярно о преподавателях! Тогда и вы поступите. Удачи!
Молодой человек кивнул, дал Марине отойти подальше, а потом, сорвав с ближайшей клумбы несколько цветов, кинулся догонять незнакомку.
— Девушка! Ну, погодите же вы! Я не успеваю! — незнакомец, запыхавшись, перегородил Марине дорогу и протянул свой букет. — С поступлением нас, предлагаю отметить это в кафе. Вы едите мороженое, ведь так?
— Вы становитесь навязчивым! Зачем?
— Вы мне понравились, — просто ответил чудак. — Меня Федором зовут. Если, конечно, вам это интересно…
Он так смешно надул губы, что Марина, решившая, было, отчитать незваного ухажера, вдруг улыбнулась, взяла букет и кивнула:
—Ладно, Федор. Пойдемте есть мороженое. Я Марина. Спасибо за цветы…
Уже через полчаса ребята, выходя из кафе, смеялись и, перебивая друг друга, что–то жарко обсуждали.
— Ты из деревни? Из какой? — приставал с расспросами Федя.
— Из Жеребкино. У меня там отец теперь председатель, — не без гордости ответила Марина.
— Председатель? В Жеребкино? — Федя задумался. — Вроде название знакомое, может, кто из родственников у меня там был… Хотя вряд ли, мы, Лыковские, такие талантливые, что нас бы в любой деревне знают, а ты не знаешь, значит, не случалось моим достопочтенным предкам бывать в ваших краях.
— Я тебя туда свожу, — пообещала Марина. — Тебе будет полезно посмотреть на такую красоту… Ты себе не представляешь, как это – стоять посреди огромного, необъятного поля, а вокруг тебя дрожит, волнуется колос, гнет его ветер к земле, лущит, а он не поддается, солдатиком усатым встает вновь, выпрямляет ножку и дерзко глядит в небо… А как пахнет свежескошенная трава? Нет, ты знаешь, Федя?
— Нет, я городской, Мариночка, разве что фикус у матери драл, да только он не пахнет ничем.
— Тогда точно нужно свозить тебя к нам. Папа будет рад, он любит интересных людей встречать, устроит тебе настоящую экскурсию, похвастается…
Федор довольно кивнул, потом, аккуратно обтерев салфеткой пухленькие губы, посмотрел на часы и сказал:
— Ладно, Марина, мне пора. Я бы тебя проводил, но нет времени. До встречи!
— И куда же торопится будущий учитель высокой словесности? — удивилась девушка.
— Да я тут… В общем, поступаю еще в театральный. Второй раз поступаю. А педагогический – это запасной аэродром, на всякий случай. Но это вообще ни к чему, я сегодня точно поступлю!
— Тогда удачи! — от души пожелала Марина и встала, провожая паренька.
— Спасибо, красавица!
Федор как–то смешно подскочил на месте, видимо, желая чмокнуть Марину в щеку, но та не стала наклоняться, поэтому прощального поцелуя не получилось. Федор развернулся и припустил за отъезжающим трамваем, размахивая руками и смешно перебирая коротковатыми для его квадратной фигуры ногами.
А девчонка стояла и смотрела ему вслед, удивляясь, сколько бесшабашной уверенности спрятано в этом твердо сбитом, мускулистом, низеньком теле, и сколько в его душе горящего ярким пламенем добра, почти детского, наивного, а от того такого желанного…
…Списки в театральный пришли смотреть вместе. Марина стояла в сторонке, а Федор проталкивался сквозь толпу будущих знаменитостей, юрко просачивался в щелочки и прогалины. И вот Марина уже видит его кепку у самого стенда, вот шарит Федя пальчиком по бумаге, скользит ноготком, потом на миг замирает и, махнув рукой, отворачивается.
В театральный Федора опять не приняли. Марина сочувственно погладила его по плечу. Но Федя только мотнул головой.
— Да там места на мою фамилию не хватило! Листик секретарь до самого конца весь испечатала. А моя фамилия последняя в списке, вот и не поместилась.
Марина улыбнулась.
— Ты Лыковский, Федя! Твоя фамилия не может быть в конце… В следующий раз повезет, я знаю! Ты, Федя, не расстраивайся…
— Конечно повезет! Я даже не сомневаюсь. И точно, моя фамилия не может быть в конце! Айда на танцы!
И они уже бежали куда–то, провожаемые удивленными взглядами прохожих… У скамеек рыдали белугами не поступившие девчонки, парни нервно курили рядом, не зная, куда деть слишком длинные, худые, высовывающиеся из отглаженных рукавов руки, а Федя – ему и горя мало, бежит себе, таща Марину за руку, бежит и не оглядывается, потому что у него всё впереди…
На танцах Федор за Марину не цеплялся, понимал, что росточком для этой звездочки не вышел.
— Иди. Иди, вон тебя уж приглашают! — махал он на девчонку рукой. — А я тут постою, что–то ногу свело, к дождю, наверное!
— Да при чем тут дождь, Федя! Я с тобой пришла, с тобой и потанцую! — топталась на месте Марина, но ее уже тронул за плечо кто–то высокий, с широкими плечами, затянутыми в клетчатую рубашку, и в отглаженных, чуть расклешенных брюках.
— Разрешите вас пригласить? — спросил незнакомец и насмешливо осмотрел Федора от макушки до пяток. — Или вы за братом присматриваете?
— Да пусть идет, я смирный, не убегу! Иди, Маришка, я мамке не расскажу, с каким клювоносым ты тут любезничала! — Федя широко улыбнулся и откинул со лба вздыбившийся от ветра чуб.
Марина смутилась, а ее кавалер вдруг протянул коротышке руку.
— Виктор, будем знакомы.
— Федор Андреевич Лыковский, будущий театральный гений и король сцены! — шаркнул ногой Федька.
— Ишь, ты! Ну, бывай, Федя – король, пойдемте танцевать, — Витя улыбнулся, — Федь, а твою сестру как зовут?
— Мариной меня зовут. И не родственники мы. Просто друзья.
Виктор кивнул и, схватив девчонку за руку, потащил в гущу танцующих, а Федя, постояв немного, купил у старушки семечек и теперь с наслаждением лузгал их, складывая шелуху в карман и щурясь от яркого солнца…
… Сентябрь накрыл город промозглым, въедливым дождем, деревья как–то сразу облысели, точно ночью раздел их необузданный бродяга–ветер.
Учеба Марине давалась легко, то ли нашла она своё место и теперь крепко сидела на нем, отдавшись целиком постижению хитрых наук, то ли просто преподаватели щадили неоперившихся студентов, не требуя с них ничего сверх скромных сил первокурсника.
Федор на занятиях чаще скучал, рисовал что–то в тетрадях, зевал, глядя в окно, и шевелил бровями, веселя сидящих рядом девчонок.
— Лыковский! Встать, Лыковский! — строгий, въедливый и не терпящий вольностей преподаватель, Олег Николаевич, ударил кулаком по кафедре и воззрился на выросшего, словно пенек из–под парты, Федора. — Вы что себе позволяете! Нет, вы что там рожи корчите?! Я сказал что–то смешное? А ну отвечайте!
— Смех продлевает жизнь, Олег Николаевич. А вы – нет, вы ничего смешного не говорили.
Федор стер с лица мальчишескую улыбку, посерьезнел и, тихо поклонившись, добавил:
— Извините!
— Паяц! Ты ошибся институтом, мальчик, цирковое не здесь! Еще раз увижу такое поведение, выгоню!
Студенты притихли и испуганно смотрели на раскрасневшегося преподавателя.
— Я всё понял, — сел на свое место Лыковский. — Цирковое училище не здесь…
Марина пнула его под столом ногой, Федя сморщился от неожиданности и боли, Олег Николаевич взвизгнул, указал парню на дверь и, пыхтя и раздувая щеки, велел выйти вон.
— Но я…
— Молчать и выйти! — заорал педагог. — Покиньте аудиторию!
— Прости, Федя! Я не хотела! — одними губами проговорила Марина, но парень только подмигнул ей и, собрав свои тетради, удалился, тихонько прикрыв за собой дверь…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >