В тот день помню, дверь моего медпункта тихонько приоткрылась, и на пороге показалась Варя, Варвара Матвеевна наша. Принесла баночку липового меда, свежего, тягучего. «Это вам, теть Валь, дед велел передать, чтоб не болели», — улыбнулась светло, поправила платок и упорхнула. А я смотрела ей вслед, на статную ее фигуру, на русую косу, и думала: сколько ж воды утекло. Ведь помню я ее еще крошечным свертком, из-за которого в нашем Заречье такая буря бушевала, что, казалось, крыши с домов посрывает.
Семья-то у них была строгая. Дед Варин, Матвей Савельич, на всю округу славился как мужик-хозяйственный. Хозяйство держал так, что комар носа не подточит — всё свое, от гвоздя до каравая. Изба рублена еще его отцом на совесть. Сам Матвей — высоченный, плечистый, кузнец бы позавидовал, а характер — не подступись. Жили они с женой Пелагеей, тихой да кроткой женщиной, душа в душу, да только горе у них случилось: старший сынок в реке утонул, когда еще мальцом был. Вся любовь и вся строгость отцовская на младшую дочку Дашку обрушилась.
Берег он ее, пылинки сдувал. Мечтал, что отдаст за хорошего парня из местных, крепкого хозяина. А Дашка… Эх, молодость, ветер в голове. Приехали тогда, к нам в район на уборку урожая студенты, был там один, Виктор Горшков. Видный из себя, языкастый, на гитаре бренчал у сельского клуба так, что девки млели. Вот и Дашка наша сомлела. Крутила с ним любовь тайком, за околицей. А по осени Витька этот собрал свой нехитрый скарб да и след простыл. Укатил в свои края, только его и видели.
А зимой Дашка в ноги отцу упала.
Батюшки, что ж в тот вечер творилось-то! Я как раз мимо их двора шла с вызова, слышу — крик такой, что собака в будку спряталась.
— Ты где совесть свою потеряла?! — гремел Матвей Савельич, и голос его срывался так, что мороз по коже шел. — Позорище! Всю жизнь честно жил, в глаза людям прямо смотрел, а ты?!
Дашка голосила в три ручья, Пелагея у печки выла, фартуком лицо закрыв. Матвей тогда кулаком по столу так грохнул, что чугунок с картошкой подпрыгнул.
— Чтоб духу этого приблудного в моем доме не было! — кричал он, а сам белый весь, как полотно.
Я тогда не выдержала, зашла к ним, накапала Матвею валерьянки в граненый стакан. Руки у него ходуном ходили, а в глазах — такая боль, милые мои, что словами не передать. Не злоба это была, а крушение всего его мира. Гордость мужская, отцовская, вдребезги разлетелась.
Всю зиму Дашка из дому носа не казала. По деревне, вестимо, шепотки пошли. У колодца бабы языками цокали, у автолавки перешептывались. Матвей Савельич с тех пор сник, постарел будто лет на десять. Идет по улице — взгляд в землю, ни с кем не здоровается. А как срок пришел, родилась девочка. Крепенькая, горластая. Варей назвали.
Принесли кулек в дом. Пелагея над внучкой воркует, Дашка от усталости да от горя своего девичьего места себе не находит. А Матвей… Матвей будто ослеп и оглох. Пройдет мимо люльки сплетенной, даже глазом не поведет. Словно и нет в избе живой души. «Сама нагуляла, сама и расхлебывай», — бросил он дочке, отворачиваясь к стене.
Несколько месяцев так жили. Тяжело жили, как под толщей льда. А потом случай вышел.
Помню, зашла я к ним давление Пелагее померить. Лето стояло, пахло во дворе скошенной травой да дымком из бани. Пелагея мне и говорит: «Семёновна, посиди минутку, я к соседке за дрожжами сбегаю, тесто ставить надо, а Дашка на огороде поливает». Убежала. Я в комнате тонометр убираю, а Матвей Савельич у печи сидит, ботинки подшивает, супится.
И тут Варя в люльке проснулась. И как зайдется плачем! Сначала тихонько закряхтела, а потом звонко так, требовательно.
Я шаг было сделала к ней, да смотрю — Матвей шило отложил. Половицы скрипят, тяжело так скрипят под его сапогами. Подошел он к люльке. Стоит, смотрит. Руки свои огромные, мозолистые, в которых сила медвежья, за спину спрятал.
— Чего надрываешься? — буркнул он грубо, а голос-то дрожит. — Мокрая, поди?
Девочка затихла на секунду, глазенки распахнула, уставилась на него. А потом ручонку крохотную из-под одеяльца выпростала и в воздухе ей махнула.
Матвей Савельич вздохнул тяжело, оглянулся на дверь — не войдёт ли кто? Да и потянулся в люльку. Осторожно так, словно хрусталь берет, подхватил этот сверток.
Я стою дышать боюсь. А он прижал ее к своей выцветшей рубашке , качает неумело и шепчет:
— Ишь ты, глазастая какая… Притихла… Ну будет, будет тебе заливаться-то. Расти давай, егоза.
И вот, знаете, дорогие мои, как весной лед на нашей речке трескается — с грохотом, с шумом, так и сердце старого Матвея в ту минуту раскололось, и вся обида из него вытекла. Осталась только любовь. Такая чистая, такая щемящая, что я сама у косяка слезу тайком смахнула.
С того дня всё переменилось. Дашка вскоре замуж вышла. Хороший парень попался, Тимофей-тракторист. Мужик работящий, дом свой имел — старенький, да уютный.
Расписались они тихо, без свадьбы. Перебралась Дашка к мужу. Варю, ясное дело, к себе забрала, да только девчонка всё равно почти всё время у деда с бабкой пропадала — тянуло её в родной дом. А как пришла пора в первый класс идти, так и вовсе почти всё время там пропадала. От Матвея-то до школы два шага бежать, а от Тимофеева двора — через всю деревню топать. Дашка и противиться не стала, видела же, что отец без внучки ну просто дышать не может.
Так Варя и осталась в большом дедовом доме. Господи, как же он ее любил! Это ведь не рассказать словами. Идет, бывало, Матвей с пасеки, уставший, пчелами покусанный, а Варя к нему бежит по пыльной дороге, ручонки тянет: «Деда!» Он ее на закорки посадит и несет, гордый, словно царь. Под старой яблоней он ей качели смастерил, сам доски рубанком выстругал, чтоб ни одной занозинки не было. Вечерами сидит с ней на завалинке, сказки про леших да домовых рассказывает.
А уж если кто косое слово про девочку скажет… Был случай у сельпо. Стояли бабы в очереди за свежим хлебом, ну и языки чесали. Рая-соседка, языкастая баба, ляпнула: «Вон, Матвеева-то безотцовщина бежит, платье новое нацепила».
Матвей как раз за спичками подходил. Услыхал. Подошел к Рае вплотную, глаза сузил, желваки на щеках заиграли.
— Ты, — говорит тихо, но так, что вся очередь притихла, — роток свой закрой. Еще раз услышу — я тебе твой забор по бревнышку раскатаю. У нее отец есть. Я ей отец. Поняла?
Больше в деревне Варю никто кривым словом не смел назвать.
Шли годы, летели, как птицы перелетные. Варя выросла — на загляденье девка. Умная, спокойная, вся в деда пошла характером — рассудительная. Школу закончила, собралась в район, в медицинское училище поступать. Матвей Савельич гордился ею страшно, костюм свой парадный достал, отгладил, чтоб с внучкой на экзамены ехать.
И тут, как гром среди ясного неба, объявляется в нашем Заречье гость…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >