За домом было поле, поросшее крапивой и лебедой. Качели стояли посреди поля: две покосившиеся деревянные стойки, перекладина, порыжевшая от ржавчины, и доска для сидения, полусгнившая, но ещё целая.
– Покачаешь меня?
– По-покачаю…
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Он старался не смотреть на голые коленки Даши, но всё равно смотрел. А она сама поглядывала на него так хитро, будто знала про него что-то.
С того дня такие поездки стали у них повторяться: Даша садилась в люльку, Матвей заводил мотоцикл, и они ехали в дом с белым шиповником. Когда похолодало, Матвей вымел из дома рыжие сосновые иглы, забившиеся в щели половиц, помыл пол, выбросил мусор. Стёкла в окнах уцелели, и Матвей только протёр их старыми газетами. Печь, сложенную дедом-старовером на совесть, не тронуло временем: тяга была отменная. Мотоцикл пришлось сменить на сани – лошадь Матвей брал у ветеринара Игоря Сергеевича, тот был не против: взамен Матвей колол ему дрова и помогал летом на сенокосе.
Матвею особенно нравились эти осенние вечера, когда Даша садилась у печи на корточки и смотрела на огонь, а он смотрел на неё. Язычки пламени отражались в её глазах и плясали там, и казалось, что глаза у неё не серые, а золотые.
– Ты чего? – спрашивала она иногда, поймав его взгляд.
– Ни-ничего. Смо-смотрю просто.
Она смущала его до дрожи в пальцах, до того самого застревания воздуха в горле, но теперь этот воздух был горячим. В деревне при всех Даша по-прежнему делала вид, что он для неё просто соседский парень. Странный. Смешной. Заика. Но здесь, в доме, она становилась другой: ласковой, игривой, держала его за руки и целовала так горячо, что кружилась голова.
– Ты только никому не говори, – повторяла она каждый раз, застёгивая пальто перед тем, как выскользнуть за дверь. – Засмеют ведь.
Матвей не говорил. Он вообще мало с кем разговаривал.
Зимой воздух в Осиновке сделался таким, как любил Матвей, – свежим и прозрачным. Снег скрипел под ногами так же звонко, как слова из его тетрадки, и Матвей думал иногда, что хорошо бы записать этот звук. Но не знал, какими буквами.
Даша в ту зиму расцвела. Щёчки её стали ещё пухлее, румяней, а ямочки, казалось, не сходили с них совсем. Только вот глаза – Матвей стал замечать – больше не были золотыми. Даже когда она смотрела на огонь.
Она всё чаще говорила о городе. О большом мире, который ждёт её за околицей. О том, что поступать она поедет непременно в областной центр, на бухгалтера или, может, на товароведа. О том, что в городе есть кинотеатры, кафе и дискотеки, и никто там никого не знает, и можно начать всё с чистого листа.
– Ты бы тоже мог поступить, – говорила она, рисуя пальцем на заиндевевшем стекле. – У тебя же есть голова на плечах. Выучился бы на ветеринара. В городе клиника есть, смог бы работать там.
– А ба-бабушка?
– Матюш, ну, есть же интернаты. Дома престарелых, – слово было длинное, казённое, и она произнесла его как-то слишком легко. – Там уход, врачи, еда по расписанию. Чем плохо?
Матвей молчал. Он представил бабушку в казённой палате, с чужими людьми, без её выцветшего верблюжьего одеяла, без вида на берёзу за окном. Без него.
– Не могу я, – сказал он глухо. – Она меня вырастила.
– Ну и что? – Даша дёрнула плечиком. – Ты ей жизнью своей не обязан. Ты ж не крепостной.
Слово «крепостной» она услышала в каком-то сериале, и оно ей понравилось. Но Матвей знал другое слово – «долг». И ещё одно – «любовь». Он чувствовал их тяжесть, их настоящий вес, но объяснить Даше не мог. Да и не пытался.
Весна наступила ранняя, душная. Торфяники отсырели, и воздух опять стал тяжёлым. Даша прибегала всё реже: готовилась к экзаменам, ходила на дополнительные занятия. Когда приходила, была рассеянной, почти чужой.
Как-то в мае она снова завела этот разговор. Был вечер, пахло черёмухой. Даша стояла у порога их дома, нервно теребя лямку рюкзачка, и не проходила внутрь.
– Мама говорит, надо ехать сразу после выпускного. А ты что надумал?
– Я же сказал, – ответил Матвей. – Не могу я бабушку бросить.
Даша закусила губу. Ямочки на щеках дрогнули и пропали.
– Ты просто трус! – сказала она. – Всегда всего боялся. Потому и заикаешься до сих пор. А меня совсем не любишь!
– Люблю…
Это слово он смог сказать полностью, без заикания…
Через три дня к их дому подъехала «Нива». Из неё вышли двое: женщина в очках, с папкой в руках, и высокий мужчина в сером костюме, похожий на большого усталого журавля. Они представились – социальная служба.
– К нам поступил сигнал, – сказала женщина, заглядывая через плечо Матвея в сени, – о том, что ваша бабушка, Зинаида Васильевна, находится без надлежащего ухода. Вы понимаете, молодой человек, лежачий больной требует специальных условий?
– Это ка-какой сигнал? – спросил Матвей. Слова опять начали крошиться на куски. – От к-кого?
– Сигнал анонимный, – поджав губы, ответила женщина. – Но мы обязаны проверить. Проведите нас в дом.
Бабушка лежала на своей кровати. На стуле у кровати стояла кружка с водой, лежала аккуратно сложенная салфетка. На подоконнике в банке из-под маринованных огурцов стояли веточки черёмухи – Матвей принёс утром, когда ходил проверять кроликов.
Комиссия осматривала дом долго. Заглянули в погреб, в сарай, проверили, чем кормит, переписали лекарства. Женщина в очках задавала много вопросов: как часто моете, кто помогает, почему нет пандуса для коляски, почему медицинская кровать не приобретена. Матвей отвечал с трудом, давясь словами, но бабушка вдруг заговорила – спокойно, достойно, как она всегда говорила.
– Вы, милые, не обессудьте, – сказала она. – Матюша мой за мной лучше всякой сиделки ходит. А бумажек у нас нет, потому что не нужны они. Мы люди простые. Отец его сбёг, мать пропала. Нет у нас никого больше.
Перед глазами Матвея встала картина, подсмотренная в детстве: мать бежит в сторону торфяников, отец за ней.
Обратно отец вернулся один. И сразу уехал.
– Ну что ж, – женщина закрыла папку, – нарушений мы не выявили, но предупреждение сделаем. Условия должны быть соответствующие. Будем держать на контроле.
«Нива» уехала, оставив за собой облачко пыли и тяжёлое молчание в доме.
Матвей сел на ступеньку крыльца и закрыл глаза. В голове билось только одно слово: «анонимный». Как будто он не знал, кто это мог быть. Как будто не слышал несколько раз за последний месяц: «В интернате уход, врачи, еда по расписанию».
К вечеру он поехал к их с Дашей дому.
Цвёл шиповник – белым, хотя должен был красным. Матвей долго стоял перед кустом, глядя на острые шипы, на лепестки, похожие на крылья бабочек. Потом вошёл в дом.
Внутри было тихо. Он протопил эту печь, он выскоблил этот стол. На лавке всё ещё лежал старый тулуп, которым они укрывались в феврале. Он взял его в руки и уткнулся лицом. Пахло Дашей.
Её здесь больше не будет.
Он положил тулуп обратно, вышел на середину комнаты и огляделся. Красивые наличники с русалками. Половицы, вымытые его руками. Огонь в печи – последний огонь.
Матвей взял стоявший у печи бидон с бензином – он держал здесь немного для мотоцикла – и аккуратно, не торопясь, плеснул на порог, на лавку, на дверной косяк с русалками. Потом достал спички.
Он не думал о том, правильно ли это. Он думал только о том, что слова «любовь» и «предательство» слишком велики для его горла, и они никогда не умещались там целиком. Зато теперь им станет просторно.
Огонь занялся быстро, жадно.
Матвей отошёл подальше, к шиповнику, и смотрел, как пламя пожирает сосновый сруб. Он поцарапал руку о ветку, но не заметил боли. Ему хотелось запомнить, как горит этот дом, как трещат сухие брёвна, как осыпается печная труба. Он знал, что больше никогда не запишет в свою тетрадку ни одного нового слова.
А шиповник, белый, с шипами как когти, так и остался стоять – нетронутый, будто огонь обошёл его стороной.
И не услышал шагов за спиной.
Даша бежала через поле, не разбирая дороги. Крапива хлестала по голым ногам – она выскочила из дома в лёгких шортах и майке, даже не успев обуться. Она увидела зарево от своего крыльца, увидела, что горит там, за мельницей, и сердце её оборвалось. Потому что она знала: в этот час Матвей может быть только там.
Она бежала и задыхалась, и слёзы текли по её щекам, и губы сами собой шептали:
– Только бы не он… Господи, только бы не он…
Когда она выбежала из крапивы на поляну перед домом, то увидела его – живого. Он стоял у куста шиповника, чёрный силуэт на фоне оранжевого пламени, и смотрел на огонь.
Даша замерла. Потом всхлипнула – громко, навзрыд, по-детски.
Матвей обернулся.
– Ты… – выдохнула она. – Ты живой…
Она бросилась к нему, споткнулась о корень, упала на колени прямо в высокую траву и замерла так – босая, растрёпанная, с распухшими от слёз глазами.
– Я думала, ты там, – она кивнула на горящий дом. Голос её дрожал. – Я думала… Матюш, прости меня… Прости…
Он молчал. Пламя гудело, съедая сухие брёвна, и в его свете лицо Матвея казалось вырезанным из дерева.
– Это я, – сказала Даша. – Я сказала им про бабушку. Я хотела, чтобы тебя заставили уехать. Я думала, так будет лучше. А теперь… – она задохнулась и закрыла лицо ладонями. – Если бы ты там остался… если бы ты…
Матвей смотрел на неё сверху вниз. На её сбитые в кровь коленки. На босые ступни, исцарапанные крапивой. На плечи, вздрагивающие от рыданий.
И вдруг понял, что не чувствует злости. Вообще ничего не чувствует, кроме огромной, тяжёлой усталости и ещё чего-то – чего-то такого, чему он не знал названия. Может, это была жалость. А может, любовь.
Он опустился на траву рядом с ней.
– Даш, – сказал он тихо. – Не пла-плачь.
Но она не могла остановиться.
– Я дура… Я такая дура… Я не хочу ни в какой город. Никуда не хочу. Я хочу здесь. С тобой.
– Не на-надо врать, – сказал Матвей. – Ты хочешь в город. И пра-правильно хочешь. Тебе там ме-место.
Она подняла на него заплаканные глаза.
– А ты?
– А я здесь.
Даша смотрела на него долго. Огонь догорал, и тени на её лице становились глубже. Потом она медленно протянула руку и дотронулась до его щеки – там, где от жара полопались мелкие капилляры.
– Прости меня, – повторила она едва слышно. – Пожалуйста.
Матвей накрыл её ладонь своей. Она была холодной, несмотря на близкий огонь.
– Прощаю, – сказал он.
И впервые за много лет слово это вышло у него легко – без запинки, без застревания в горле. Как будто оно всегда там и было.
В августе Даша всё-таки уехала – поступать в областной центр, на бухгалтера. Перед отъездом она пришла попрощаться. Бабушка Зинаида благословила её старой иконкой, а Матвей починил ей велосипед – на всякий случай, чтобы было на чём ездить, когда вернётся на каникулы.
Она обещала вернуться. И Матвей ей верил. Потому что слово «вернуться» она произнесла так, как бабушка произносила «любовь», – весомо и полновесно, будто положила ему на ладонь спелое яблоко.
А на месте сгоревшего дома, там, где Матвей когда-то поцарапал руку, к осени вырос новый побег шиповника. И зацвёл он – впервые за сто лет – красным.
Автор Здравствуй, грусть