Дальше — хуже.
Началось с мелочей. Вещи перемещались по комнате без её участия. Ключи от квартиры, которые она клала на тумбочку, оказывались под подушкой. Зарядка от телефона — в ванной, обмотанная вокруг крана, как удав. В холодильнике среди её йогуртов и сыра появлялась пачка его любимых сигарет — «Винстон», синий. Лида не курила. Никто в их семье не курил.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Потом она начала слышать шаги. Не в квартире — над квартирой. Но они жили на последнем, девятом этаже. Сверху было только техническое помещение, запертое наглухо. А шаги были — тяжёлые, неровные, с шарканьем, как будто кто-то волочил ногу. Они начинали около полуночи и длились до рассвета. Туда-сюда. Туда-сюда. Иногда затихали — и тогда Лида рядом слышала дыхание. То самое. С запахом табака и гнили.
Она перестала спать. Спала урывками, по полчаса, и каждое пробуждение сопровождалось чувством, что кто-то только что отодвинулся от её лица. Один раз она поймала себя на том, что в зеркале на двери шкафа — в том самом, где отражалась её кровать, она видит не своё отражение. Нечто сидело на её месте. Сидело, ссутулившись, и смотрело на неё пустыми глазницами. Лида моргнула, и видение исчезло, но на пододеяльнике осталась вмятина, как будто кто-то тяжёлый примостился на краю.
Мать отвела её к психиатру. Врач прописал успокоительное и сказал:
«Период адаптации после стресса. Девочка перенесла травлю, теперь у неё посттравматическое расстройство».
Лида пила таблетки, но таблетки не помогали от запаха табака в закрытой комнате. И от того, что каждую ночь кто-то шептал ей в ухо её же имя:
— Лида… Лида… Лидочка…
И от того, что однажды утром она проснулась от холода и увидела на своей руке пять синих отпечатков пальцев, которые сжимали её запястье.
*****
Всё решилось в ночь на пятницу.
Лида не спала уже третьи сутки. Она сидела на кухне, закутавшись в плед, и пила валерьянку прямо из пузырька — горькую, мутную жидкость, от которой немело нёбо. За окном выл ветер, раскачивая голые ветки клёна. Часы показывали два часа ночи.
— Чего тебе надо? — спросила она в пустоту.
Тишина. Потом — знакомое шарканье. В коридоре. Нечто приближалось к ней.
— Ты и так меня достал, — продолжила она, и голос её, сначала дрожащий, становился всё твёрже. — Ты при жизни меня бесил. Я тебя не звала. Я тебя не ждала. Я даже на похороны твои не пошла, понял? Не-по-шла!
Она ударила кулаком по столу. Пузырёк с валерьянкой подпрыгнул и упал, растекаясь по клеёнке коричневой лужицей.
Шарканье остановилось прямо за кухонной дверью. Лида смотрела на деревянное полотно, на трещину в краске, на старую ручку, которую отец собирался заменить ещё два года назад. За дверью кто-то дышал. Тяжело. Неровно. Наверное, так дышал Пётр в больнице, когда лёгкие уже заполнялись жидкостью и каждый вдох давался с хрипом.
— А я не хотел, Лид…
Голос шёл сквозь дверь. Он шёл сквозь стены. Он шёл из-под пола и с потолка одновременно, и Лида поняла вдруг, что мёртвый Пётр не был Пётром. Не совсем. То, что осталось — это даже не он. Это была его злоба. Его обида. Его одержимость, которая пережила тело и теперь шаталась по городу, как голодный пёс, ища, кого бы укусить.
— Я же по-хорошему. Я ж тебя любил…
— Не любил ты меня! — Лида вскочила. Плед свалился с плеч. Она стояла в одной пижаме, босиком на холодном линолеуме, и её трясло, но не от страха — от ярости. — Ты хотел мной обладать! Как вещью! Ты меня не видел, ты видел картинку! Я для тебя была не человек, понял? Игрушка!
Молчание. Такое долгое, что Лида подумала — ушёл.
И тут дверь открылась.
Никто не стоял в проёме, но Лида увидела, как в воздухе на уровне её лица медленно, будто нехотя, проступают буквы. Кроваво-красные, мерцающие, написанные на невидимом листе:
«ТЫ БУДЕШЬ МОЕЙ. ВЕЧНО.»
И тогда Лида Москвина, десятиклассница, отличница по виолончели и бывшая жертва школьного задиры, сделала то, чего от неё никто не ждал. Она подошла к этой надписи вплотную, посмотрела прямо туда, где должны были быть глаза — если бы у того, кто это написал, ещё оставались глаза, — и сказала:
— Нет.
Одно слово. Твёрдое, как камень.
Красные буквы задрожали. Потеряли чёткость, расплылись, как акварель под дождём, и через секунду исчезли. Вместе с ними исчез запах. Исчезло ощущение чужого взгляда. Исчезли шаги, дыхание, присутствие.
Стало тихо. Обыкновенно. За окном по-прежнему выл ветер, где-то внизу лаяла собака, тикали часы на стене — ровно, монотонно.
Лида постояла ещё минуту, потом закрыла дверь, подняла с пола плед, налила себе стакан воды и выпила его медленно, большими глотками. Руки всё ещё дрожали. Но в груди было пусто и легко, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает.
Она легла спать — в первый раз за много ночей — без страха.
И проспала до утра без сновидений.
*****
В понедельник Лида пришла в школу. Одноклассники косились — она похудела, под глазами залегли тёмные круги, но в целом выглядела нормально. Ирка спросила, всё ли в порядке.
— Всё хорошо, — ответила Лида. И улыбнулась.
Она села за парту, достала учебник по алгебре — впереди была контрольная, и Лида собиралась написать её на отлично, потому что жизнь продолжалась. А мёртвые не имеют власти над теми, кто умеет сказать «нет».
Только когда она открыла тетрадь, на первой странице был выведен чей-то почерк. Корявый, с наклоном влево:
«Я подожду.»
Лида посмотрела на строчку ровно секунду. Взяла ручку, перечеркнула её крест-накрест жирными чёрными линиями и перевернула страницу.
— Нет, — прошептала она одними губами. — Не дождёшься.
И больше никогда за всю свою долгую жизнь Лида Москвина не оборачивалась на шаги за спиной.
Эта история — художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
Конец.