Потом я обернулась и увидела, как они толкают Аньку на землю, на снежную кашу тротуара, им смешно, а моя подруга прикрывает голову руками, кричит.
— Аня! Анечка! Анька! — закричала я и рванула обратно. Страшно было, конечно. Ребята злые, шумные, им не понравился Анин костюм… И никто кругом не помогает нам с Анькой, улица опустела, хозяйка магазина отвернулась, как будто занята товаром…
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Я кричала, чтобы Аня встала и побежала ко мне.
Но она не могла. Кто–то из этих сумасшедших больно пнул ее в живот. Упал с Аниной головы колпак, его тут же растоптали.
Аня съежилась, скрутилась клубочком, парни обступили её, что–то говорили.
И тут в их кольцо прорвалась я. Под руку попалась какая–то арматурина, длинная, ржавая железка. Я подняла ее как копье, понеслась в толпу. Парни расступились, насмешливо глядя на меня.
— Ой, глядите, еще один пирожок бежит! — кричали они, подставили мне подножку, я упала прямо на Аньку, придавила ей руку. Мы ковырялись, забарахтались на снегу. Я боялась поднять глаза и видела перед собой только ботинки, высокие, шнурованные, как у военных, брючины джинсов и грязный снег.
— Надо выбираться! — зашипела мне Аня. — Где прут–то твой?
Только тут я поняла, что железку упустила, теперь она уже у парней.
— Растяпа! — Аня вскочила, схватила меня за рукав и со всей силы рванула сквозь кольцо шумевших ребят. Мы ударились об их сцепленные руки, потом еще и еще раз, а потом…
Аня как–то зарычала, парень, что стоял перед ней, испуганно отпрянул, и мы прорвались.
Мы бежали сломя голову, даже не оглядывались, дышали часто–часто и стискивали руки друг друга. В кустах остановились, Аня сняла остатки костюма.
— Всё, не могу больше… Я не могу, — она упала на колени и заплакала. — Рука болит. Ты мне ее сломала!
Её всю трясло, она что–то ещё мямлила, но ничего было не понять.
— Я испугалась, — наконец разобрала я. — Очень испугалась, Машка! И больно… Он пнул меня, и теперь больно…
Она хныкала, потом затихала, но тут же снова принималась рыдать. Я гладила ее по голове, по плечам, поправляла сползающую с головы шапку и тоже начала реветь.
— Господи, да что такое?! — услышали мы совсем рядом, вздрогнули, повернулись.
На крылечке того самого голубенького дома, едва–едва освещенного уличными фонарями, стояла женщина. Она набросила на плечи платок и теперь всматривалась в темноту, качая головой, наклоняя ее туда–сюда, как сова.
Мы притихли, вскочили на ноги.
— Я спрашиваю, что там стряслось? — громче спросила незнакомка. — Калитка не заперта. Что болит? Я не вижу вас, вы сами подошли бы…
Я покачала головой, зашептала, что надо идти домой.
Но Аня пожала плечами, кивнула в сторону голоса.
— Маш, мне надо посидеть где–то. Живот прям раскалывается. Не доеду. Давай у нее на ступенечках я передохну? — Аня просяще посмотрела на меня.
Дело к десяти, нас, должно быть, будут ругать, ведь мы нарушаем режим общежития… Но если у Ани что–то с животом, лучше ее не тревожить!
Я кивнула, медленно пошла к женщине. Та наблюдала, как мы толкнули калитку, зашли, задевая тянущиеся к тропинке кусты смородины и увядшие стебли каких–то цветов.
— Осторожно, тут лужа. — Женщина показала пальцем чуть вперед. — Девочки? Вы что же в такую поздноту тут, а? — незнакомка распахнула дверь, выпустив наружу сгусток яркого, желто–белого света.
— Да мы там… Мы работали, а парни… — кряхтя, стала подниматься к ней Аня и рассказывать. — Можно, я тут посижу немножко, а потом мы домой поедем.
— Здесь? На ступеньках? Нет, конечно нельзя. В дом ступайте, милости прошу. Комната небольшая, но тепло зато! Только—только печку натопила опять…
Пожилая женщина, а теперь было точно видно, как много морщинок на ее лице, как суха кожа, а глаза, раньше, видимо, ярко–зеленые, теперь подернулись дымкой, потускнели, уже зашла в дом и оттуда звала нас.
И почему–то было не страшно зайти внутрь, хотя мы совершенно не знали, кто она, с кем живет, не опасна ли.
В домике было тесновато. Комната заставлена старой мебелью.
Аня поискала глазами куда сесть, пристроилась на красного дерева стул с высокой, жесткой спинкой и инкрустированными растительным орнаментом подлокотниками.
— Сейчас… Я сейчас чаю сделаю, согреетесь. Ну как же так, в такую погоду, в такой час! А вы молоденькие, совсем еще юные, и одни! — женщина причитала, колдуя над плитой. Засопел чайник, на столе, тоже из красного дерева, с темно–бордовыми разводами, сверкающими под слоем лака, появились чашки, малюсенькие, фарфоровые, с цветочками на боках. К чаю — сушки и конфеты в высокой стеклянной вазочке.
— А как вас зовут? — баюкая руку, спросила Аня.
— Татьяна Михайловна. А вас как? — женщина приветливо оглядела нас, назвала красавицами.
— Я Аня, это Машка. Мы в общаге, на Кривогорской, живем. А здесь подрабатывали. Да неудачно… Ой…
Аня попробовала подвигать пальцами на ноющей руке, закусила губу. Видимо, было больно.
— Ничего, ничего, сейчас! — Татьяна Михайловна открыла буфет, вынула какую–то баночку. — Перелома у тебя нет, — сказала она, прикоснувшись к руке. — Просто сильный ушиб. Я помажу, а пока поужинаете, всё пройдет.
Я хотела отказаться от угощения, но в животе тут же заурчало, а по комнате поплыл аромат тушеного мяса с картошкой.
Через несколько минут мы уже сидели за столом, с удовольствием уплетая угощение. Хозяйка сидела рядом, задумчиво смотря на свои руки.
Аня же зыркала по сторонам.
— Да, это всё очень старинное, дорогое, — как будто угадав ее мысли, тихо сказала Татьяна. — Что–то досталось мне от предков, что–то отдали соседи, когда уезжали. Мебель — произведение искусства, дорогие породы, всё уникальное, нигде сейчас такое не купишь. А подсвечники! — Татьяна Михайловна встала, ходила по комнате, гладила свои сокровища, любовалась, искала в наших глазах такое же восхищение. — Вы посмотрите, какие они изящные, очень милые! А вот шкатулки, деревянные, ручной работы. А вот секретер, — женщина улыбнулась, очень тепло, будто хвалила перед другими своё дитя. — И в нем есть секрет. У всех таких уникальных вещей есть тайнички. Вот здесь нажимаем, — она коснулась пальчиком вырезанного лепестка пиона, — и открывается ящичек. Я храню здесь фотографии своих родителей.
— А дети? Разве вас не навещают? Вы здесь одна? — Аня всегда была немного нескромной, задавала вопросы, не думая, что может затронуть что–то ей недоступное.
— У нас с Витей… У нас был сын, — Татьяна Михайловна пожала плечами, словно сын просто потерялся, спрятался, сидит где–то тут, в этой комнате, притих и ждет, что мама будет его искать.
— Был? Он уехал? — не отставала Аня. Рука у нее уже не болела, живот, видимо, тоже. Она согрелась и ожила. А меня, наоборот, потянуло в сон.
— Он… Он погиб. Убили. Война была… — женщина опустила голову. — Я осталась одна. Виктор, мой муж, умер в прошлом году. Он работал в реставрационном зале одного небольшого музея, вот и приучил меня к красоте… И ушел. А я осталась со всем этим…
Татьяна обвела рукой свои богатства.
— Простите… — Аня смутилась, зыркнула на меня, потом показала глазами на стоящую в уголке икону. — А вы в Бога верите? Нет же Бога. Если бы был, то сына вашего спас бы!
Я пнула подругу под столом ногой. Иногда она была невыносима.
— Не думай так, девочка. Не смей! — Татьяна Михайловна говорила высоким громким голосом. Её спина стала ровной, прямой, упал на пол платок. — Каждый верит в то, во что хочет. Я верю. И знаю, что Бог сына забрал не просто так. Его снарядом покалечило. А он у меня красавец был, заглядение. Не смог бы он так жить, мучался. Я знаю, что так было лучше! Икона эта — большая ценность. Её еще мои прабабушка с прадедом прятали, когда… Ну, словом, давно. Живописная икона, чудная, волшебная. Власий на ней изображен, скорый помощник всем людям и животным.
Хозяйка погладила темный лик святого, поцеловала сначала свои пальцы, потом прикоснулась к его челу.
— Дорогая икона? Вы бы её продали, купили себе квартиру, жили в тепле, без забот, — Аня отодвинула тарелку, потуже затянула «хвост» на голове.
— Мне не нужна квартира, — пожала плечами Татьяна Михайловна. — На что она мне? Здесь мой дом, здесь воспоминания, голоса. Вы молоденькие, вам не понять. Сейчас и жизнь другая, быстрая, кочевая…
Аня отвернулась, скривилась. Она считала, что всё это рухлядь, а старушка просто скряга. Таких людей много, они заваливают свои дома мусором и не могут расстаться с ним.
— И что вы со всем этим будете делать? — не унималась Аня, отпила из чашечки чай. — Здесь же всё завалено, не пройдёшь!
Татьяна как–то повела плечами, поморщилась даже. То ли не понравилось ей слово «завалено», то ли какие–то мысли пришли в голову.
— Я… Я не знаю. Да и не собираюсь я ничего делать. Я просто живу.
В ее словах было так много всего — и тоска по тому, что не вернуть тех, кто ушел, и гордость за то, что сохранила она в память о муже драгоценные его сердцу старинные вещи, и растерянность от того, что кто–то может ее не понимать.
— Извините. Спасибо вам за помощь. Я думаю, нам пора идти.
Я встала, дернула Аню за плечо. Уходить мне не хотелось, здесь, в этом голубеньком домике, было тихо, уютно несмотря на тесноту, спокойно и тепло. Деревянные дома особенные, живые. В бетонных коробках так не бывает, они не впитывают души. А дерево, пористое, когда–то живое, хранит память о солнце и греет своих жильцов. У Татьяны Михайловны в домике пахло дровами и теплой печкой. Это особенный запах, я его помню до сих пор, хотя уже давно не была в деревнях, а родительский дом продан.
— Хотите, оставайтесь на ночь. На втором этаже есть комнаты, кровати. Всё чистое. Там тоже тепло, — предложила Татьяна Михайловна.
Но мы отказались, сказали, что завтра в институт, нам нельзя опаздывать.
— Ну, тогда прощайте, — женщина кивнула, отворила дверь. — Берегите себя.
Мы успели на последний автобус, ехали молча, смотрели в окно, каждая думала о своем…
Дня через два Анька хватилась своих часов, сказала, что забыла их у Татьяны в доме, поехала туда. А я после нашей неудачной попытки заработать заболела, лежала с температурой.
— Передавай ей привет от меня, — попросила я, Аня кивнула.
Вернулась она вечером, быстро юркнула под одеяло. Я всё расспрашивала, как там наша новая знакомая, но Аня отмахнулась, сказала, что устала и хочет спать.
— Часы–то нашли? — не отставала я.
— Что? Часы? Да. Спокойной ночи!..
Прошло два месяца. Зима была уже на изломе, дело шло к марту, воробьи звонко горланили под окнами, прячась в кустах, стало раньше светать. Я переоделась в весеннюю куртку, и в сапогах было уже не холодно, а Аня, чудная, вдруг притащила откуда–то дубленку.
— Что это? — вытаращила я глаза.
— Не видишь что ли? Дубленка.
— Откуда? Она же дорогущая! — Я всё трогала, гладила мех на воротнике.
— Хватит, замусолишь! — убрала мои ладони Аня. — Мне отдали. Там знакомые, они… Словом, отдали.
— И что, ты в ней будешь ходить? Жарко же!
— Глупая! Дубленка дышит, в ней не жарко! — отмахнулась Аня.
Она таскала эту дубленку еще весь март, парилась, но снимать не хотела. Ей нравилось, как на нее заглядываются, завидуют, провожают, сворачивая голову, парни. Мех, действительно, очень шел к ее глазам, тонким чертам лица. Она становилась похожей на аристократку.
Потом Аня сообщила, что уходит из института, выходит замуж, учиться больше не намерена. Мне тогда было не до нее, я влюбилась, бегала на свидания.
А в конце мая, встречая своего парня у того самого магазина со сладостями, я встретила Татьяна Михайловну.
Она сначала не узнала меня, потом как–то строго, поджав губы, оглядела, покачала головой.
— Что такое? Я… Я чем–то вас обидела? — растерянно спросила я.
— Вы разве не знаете, что ваша подруга… Аня… Она украла у меня икону. Пришла, сказала, что потеряла часы, искала их как будто, попросила принести чай… Для вас, молодежи, иконы — это просто картинки, даже некрасивые порой. Вы не умеете их ценить. Да у вас вообще нет ничего ценного.
Она уже хотела уйти, но я перегородила ей дорогу.
— Татьяна Михайловна! Я ничего не знала! Я тут ни при чем! Вы уверены, что это она взяла? Не могла Аня! Она… — зашептала я, краснея.
— Могла. И взяла. Извините, Маша, мне неприятен этот разговор.
Она ушла, а я поняла, что плачу. Мне стало жалко эту женщину, Власия, такого доброго, улыбающегося, чуть склонившего голову к руке, чего–то чистого, что Аня, если это действительно она, растоптала. Сейчас мало кому можно доверять, все живут отдельно, не пускают в свой мир. Татьяна верила, что можно по–другому, доверяла, подарила нам тогда частицу своей души. А мы… Будто сапогами грязными растоптали, сломали…
Приехал мой Игорь, стал утешать, спрашивать, кто меня обидел, но я не могла сказать… Аня? Татьяна Михайловна? Никто. Просто очень плохо на душе…
Аню я встретила много лет спустя. Она ехала в метро и постоянно дергала за руку какого–то мужчину. Тот отмахивался от нее, отворачивался, жевал жвачку. Аня, почувствовав, видимо, мой взгляд, оглянулась. Она узнала меня, кивнула, улыбнулась, подошла.
— Привет, Машка! Ну надо же! — сказала она, ухватилась за поручень ухоженной ладонью.
— Привет. Не ожидала увидеть тебя здесь… Я думала, ты уже где–нибудь на Мальдивах.
Я переложила из одной руки в другую тубус с чертежами, поправила сползающую с плеча сумку.
— Ой, да делать там нечего, мы сюда пока, через неделю в Париж. Вон мой медвежонок стоит, хмурый… А ты что? Так и не выбралась? — жалостливо оглядела меня Аня.
— В смысле? Я получила диплом, работаю. Замужем. У нас с Игорем две дочки. Откуда я должна была выбраться?!
— Ну вот из этого всего… — Аня оглядела вагон.
— А ты? Совесть не мучает? — спросила я холодно.
— Ты про что? Про икону что ли? Ой, ладно тебе! Вот люди жадные, а! Той старухе уже было жить–то всего ничего! Потом бы всё ее имущество растащили, пиши «пропало»! А я с пользой его употребила. Ну что ей этот Власий?! Смешно!
Аня легко, радостно рассмеялась. Она была чуть пьяна. Под тональным кремом прятался старый синяк. Видимо, «медвежонок» постарался…
— Ты воровка, Аня. Нельзя брать чужое. Знаешь, я думаю, тебя тоже тут «употребляют». Это, наверное, наказание. Это твоя жизнь, но мне противно, что и обо мне Татьяна Михайловна тогда подумала плохо.
— Да пусть уж лучше я так буду жить, чем с работы–на работу скакать. Ты глупая, Маша. Всегда такой была. А старуха та полоумная меня вообще не интересует. Ну хочешь, я схожу, извинюсь перед ней? — прищурившись, предложила Анна.
— Она умерла, Аня. Её дом сгорел. Теперь на том месте высотка.
— Ну и ладно. Пока, Маша, нам пора выходить. Ты плохо выглядишь, кстати, постарела.
Она выскочила из вагона, споткнулась, зацепившись каблуком за что–то. Мужчина, что был с ней, схватил ее за руку, потащил в толпу. Он был с ней груб, Аня его раздражала…
В следующий раз Анна появилась на пороге моей квартиры через семь лет. Помятая, уставшая, она стояла и смотрела мне в глаза. Гордо, упрямо. А подбородок дрожал…
— Пустишь?
— Проходи.
Я отступила на шаг.
Аня зашла, разулась.
— Бедненько живете, — оглядевшись, сказала она.
— По средствам, — пожала я плечами. — Что заработали, то и имеем.
Аня поджала губы. Потом, увидев моих девочек, протянула им пакет.
— Возьмите, красотки, это вам.
Дочки, Валюша и Катерина, посмотрели на меня. Я пожала плечами.
В пакете были куклы. «Барби». Их у нас, слава Богу, было несколько штук. Я даже усмехнулась, но Валя и Катя всё глядели на гостью, глядели так, будто это фея сошла с небес к нам, в нашу двушку на Балаклавке. От Ани приятно пахло, она красиво одета, элегантна. Я быстро вытащила из «гульки» на затылке карандаш, волосы рассыпались по плечам, но не так красиво, как у Ани.
Мы сели пить чай. Девочки пошли к себе в комнату, притихли.
— …Вот так… — закончила Аня свой рассказ. — И теперь я тут. Он выгнал меня как шавку. А ведь я его сделала тем, кто он есть! У меня нет друзей, я всех предала. Родных тоже уже нет. Никого. И детей нет. И не будет. Маш, это наказание, да? Это Татьяна Михайловна меня прокляла?
Аня задрожала, обхватила себя руками за плечи.
— Не думаю, что она могла бы кого–то проклясть. Татьяна была светлым, добрым человеком. Нет, она тут ни при чем. Наказание? Ну, тут кто во что верит… — прошептала я, зажгла свечи. Говорить при свечах всегда уютно, сразу становишься откровеннее, ближе.
— И что мне теперь делать?
— Не знаю. Начинать всё сначала. Найдешь работу, встанешь на ноги. Впереди еще много времени, Ань, можно как–то всё наладить. — Я налила нам еще чаю, набросила на плечи Аньки платок.
— Чего? — дернулась она. — Это же её! Это Татьянин!
— Узнала? Да… Она мне его отдала. Хороший, шерстяной. В тот день я с коляской гуляла, со старшей дочкой. Валька плакала, было ей месяца два. И такой же был вечер, моросил дождь со снегом, только я была в пальто, а не в костюме зефирки… — Мы обе усмехнулись, вспоминая нашу неудачную затею. — Мы с Татьяной Михайловной пересеклись случайно. Я стояла и плакала, потому что плачет Валя, и я совсем измучилась, а муж вообще в больнице. А она, Татьяна… Знаешь, от нее веяло таким спокойствием, даже удивительно! И… И снова я оказалась там, в домике, в той самой комнате. Татьяна Михайловна напоила меня чаем, накормила, укачала Валюшу. И потом я спала в комнате на втором этаже, с рисунками кораблей и штурвалов на стенах. Это была комната ее сына. Утром я пошла домой. Ударил мороз, и Валю накрыли этим вот платком. Я хотела потом вернуть, пришла, но не успела… Я даже не знаю, где ее похоронили, Ань… Искала, но так и не нашла… Дом опечатали, потом спалили. Но! Аня, это просто чудо! Месяца три назад я увидела в интернете объявление о продаже секретера, точь–в–точь как у Татьяны был! Мы купили. Игорь ругался, что тащу старье в дом, но всё же привез. И там был тот самый тайник, и фотографии. И еще письма. Ань, там были письма от погибшего сына. Ты почитай их, Ань. Я вот тут положу. Почитай. Татьяна Михайловна была потрясающей женщиной, и сын ее был прекрасным человеком. Спокойной ночи. Я пойду девочек укладывать. Завтра в школу…
Я ушла, а Анька еще долго сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на пачку писем, которые я оставила на столе…
«Ты не ругайся, сынок! Власий наш пропал… Понимаешь, я не доглядела, и он пропал. Девочка одна приходила, она и унесла. Нет! Нет, не воровка, что ты! Она просто запуталась. Я так думаю, что она вернется, отдаст. Им, молодым, сейчас трудно, вокруг столько соблазнов, голова идет кругом… Ты тоже был молодым, Саша, и тоже мог бы вот так «потеряться», запутаться. Но не успел. Слава Богу, что ты не встал на плохой путь. Господи Боже, как принять то, что я пережила своего сына…»
Ровный, мелкий почерк, каллиграфический, без единой ошибки. Столько боли и любви…
Аня никогда не видела, чтобы так любили своих детей. Не пришлось. Пока.
Она проплакала всю ночь, жалко было себя, свою жизнь, хотелось прибежать туда, в бревенчатый домик с торчащей из щелей паклей, постучать в дверь и что–то сказать. И Татьяна Михайловна выслушала бы, кивнула, пригласила в дом. Но это невозможно, и с этим Ане жить до конца её дней…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели!
Автор Зюзинские истории