— Чтобы нога твоя больше не переступала порог моего дома!
Чемодан ударился о ступеньку, раскрылся, и на мокрую землю вывалились детские пелёнки, две распашонки и маленький белый чепчик.
Лида нагнулась их собрать. Одной рукой было неудобно — другой она прижимала к груди свёрток в выцветшем больничном одеяле. Девочка спала.
Совсем крошечная. Чёрные завитки выбились из-под шапочки, тёмные пальчики сжались возле щеки.
— Мам… Куда мне идти?
— Туда, где нагуляла!
— Мне идти некуда.
— Надо было раньше думать.
Лида подняла глаза.
Ещё неделю назад она верила, что самое страшное случилось в родильной палате, когда медсестра положила ребёнка ей на живот и почему-то сразу отвела взгляд.
Потом пришёл Павел.
Муж стоял возле кровати, смотрел на девочку и молчал.
Лида запомнила даже не его лицо. Руки. Он всё время сжимал и разжимал пальцы.
— Значит, правда, — наконец сказал он.
Она не стала спрашивать, что именно.
Всё было видно без слов.
Прошлым летом они с Павлом прожили отдельно почти четыре месяца. После тяжёлой ссоры он уехал на заработки и написал, что возвращаться не собирается. Тогда в районной больнице, где Лида работала санитаркой, несколько месяцев проходил практику молодой врач из Анголы. Мануэл.
Это была короткая, глупая, отчаянная связь женщины, уверенной, что её брак закончился.
А потом Павел вернулся.
С цветами.
С виноватым лицом.
— Давай сначала, Лид.
И она не нашла в себе мужества рассказать.
До самых родов надеялась на невозможное.
Теперь невозможное лежало у неё на руках.
Павел подошёл к двери палаты, но на пороге остановился.
— Домой не приходи.
— Паша…
— Не приходи, Лида.
Он ушёл.
А мать теперь выбрасывала её вещи во двор.
Последним полетел старый серый свитер.
И вдруг с дороги раздалось:
— Хватит!
К калитке шла баба Дуся — Павлова мать.
Маленькая, сухонькая, в старом коричневом пальто и шерстяном платке. Она всё слышала.
— Евдокия, не лезь! — крикнула Лидина мать. — Тебя это вообще не касается!
Баба Дуся подошла к Лиде и впервые посмотрела на ребёнка.
Долго.
Лида даже отвернула край одеяла, будто заранее защищая дочь.
Старуха неожиданно протянула руки.
— Дай.
— Что?
— Девочку дай. Чемодан собирай.
Лида не шевельнулась.
— Вы… разве не видите?
Баба Дуся сердито свела брови.
— Я ещё не ослепла.
Она осторожно взяла малышку.
Та завозилась, открыла глаза.
Баба Дуся посмотрела в них и тихо сказала:
— Ну здравствуй, бедовая.
Потом повернулась к Лиде:
— Пошли.
— Куда?
— Ко мне. Не на дороге же ребёнка растить.
— Но Павел…
Лицо старухи стало жёстким.
— Павел живёт отдельно. А дом мой.
И, уже уходя, бросила через плечо:
— А позор, между прочим, не ребёнка на свет родить. Позор — младенца зимой за ворота выставить.
Так у Кати появилась бабушка.
Не родная по крови.
Самая родная из всех.
Деревня приняла Катю не сразу.
Вернее, деревня её сначала вообще не приняла.
Когда Лида впервые вынесла коляску к магазину, разговоры возле лавочки оборвались.
Потом кто-то шепнул:
— Глянь…
Другая женщина ответила достаточно громко:
— Да уж. Тут и гадать не надо, чей ребёнок.
Лида развернула коляску и почти бегом покатила домой.
Баба Дуся встретила её у ворот.
— Молока купила?
— Нет.
— А чего?
— Не было.
— Врёшь.
Лида заплакала.
— Я больше туда не пойду.
Баба Дуся молча сняла фартук.
— Тогда я пойду.
— Не надо.
— Надо. Чай без молока я не люблю.
Через двадцать минут она вернулась с двумя бутылками.
— Что говорили?
— Много чего.
— А ты?
— А я спросила, у кого огород вскопан. У всех рты сразу закрылись. Дел у людей, оказывается, полно.
Лида впервые за несколько дней засмеялась.
Катя росла удивительно красивой девочкой.
Тоненькой, длинноногой, с огромными карими глазами и тугими чёрными кудрями, которые баба Дуся по утрам пыталась укротить мокрым гребнем.
— Стой смирно.
— Больно!
— Красота вообще дело хлопотное.
— А можно я буду некрасивая?
— Поздно. Родилась уже.
Катя хихикала.
Лида со временем устроилась в районную поликлинику. Работала много, брала дополнительные смены, будто пыталась трудом заглушить всё, что случилось.
А Катя почти всё время была с бабой Дусей.
Они сажали картошку.
Пекли пирожки.
Кормили кур.
Ходили за земляникой.
И разговаривали.
Особенно много — после школы.
Однажды Катя вернулась без шапки.
Бросила портфель в сенях и заперлась в комнате.
Баба Дуся нашла шапку позже — в печке.
— Это ещё что за хозяйство?
— Ненавижу её.
— Шапку?
— Волосы!
Катя дёрнула себя за кудряшку.
— Они говорят, что у меня мочалка на голове.
Баба Дуся села рядом.
— Кто?
— Все.
— Все — это сколько?
Катя всхлипнула.
— Трое.
— А-а. Я думала, вся страна собралась.
— Бабушка!
— Что бабушка? Три дурака — ещё не человечество.
Катя молчала.
Потом спросила:
— Почему я не такая, как вы?
Вот тут баба Дуся перестала улыбаться.
Подтянула девочку к себе.
— А я такая, как ты?
— Нет.
— Твоя мать такая, как я?
— Нет.
— Значит, Господь не на фабрике людей штампует. И хорошо. Представляешь, если бы вокруг одни бабы Дуси ходили? Ужас.
Катя прыснула.
Старуха погладила её по голове.
— Запомни другое. Никогда не стыдись того, чего ты не выбирала. Ни лица. Ни кожи. Ни родителей. Стыдиться надо только собственной подлости. Вот её человек сам выбирает.
Катя запомнила.
На всю жизнь.
Но в двенадцать лет случилось то, чего баба Дуся боялась.
Катя прибежала домой в ярости.
— Где мама?
— На работе.
— А мой отец где?
Баба Дуся замерла с ножом над капустой.
— С чего вдруг?
— Мне Светка сказала.
— Что?
Катя выкрикнула:
— Что дядя Паша мне не отец! Что мама меня нагуляла!
Нож лёг на стол.
— И ещё сказала, что поэтому он нас бросил. Это правда?
Баба Дуся медленно вытерла руки о передник.
— Садись.
— Не хочу!
— Тогда стой.
Катя стояла перед ней, дрожа всем телом.
— Правда?
— Паша тебе не отец.
У девочки задрожали губы.
— А ты?
Баба Дуся не поняла.
— Что я?
— Ты тогда тоже мне никто?
Часть 2
И вот этого старая женщина вынести не смогла.
Она резко притянула Катю к себе.
— Ещё раз такое скажешь — получишь полотенцем.
— Но я же…
— Что «же»?
— Не ваша.
Баба Дуся взяла её лицо в ладони.
— Посмотри на меня.
Катя подняла мокрые глаза.
— Я тебе ночами температуру мерила?
— Да.
— Варежки вязала?
— Да.
— Из школы за драку забирала?
— Да.
— Последний кусок пирога тебе оставляю?
Катя всхлипнула:
— Оставляешь.
— Тогда какая ещё бумажка тебе нужна, чтобы понять, чья ты?
— Никакая…
— Вот и всё.
И Катя уткнулась ей в грудь.
С Павлом она столкнулась через год.
Он приехал в деревню к матери чинить крышу.
Катя вошла во двор с велосипедом и остановилась.
Павел стоял на лестнице.
Они смотрели друг на друга.
Он спустился.
— Большая стала.
Катя ничего не ответила.
— Учишься как?
— Хорошо.
Пауза.
— Бабушку слушаешь?
— Слушаю.
Павел кивнул.
И вдруг Катя спросила:
— Вы меня ненавидите?
Он вздрогнул.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я сама.
Павел долго смотрел куда-то мимо неё.
— Тебя — нет.
— А маму?
— Когда-то ненавидел.
— А сейчас?
Он устало усмехнулся.
— Сейчас уже себя больше. За то, что взрослый мужик оказался глупее ребёнка.
Он достал из машины пакет.
— Я тебе там шоколад привёз. Не знал, какой любишь.
Катя взяла.
Это не было примирением.
Но в тот вечер она впервые назвала его не «тот человек», а дядя Паша.
Самое тяжёлое пришло позже.
В семнадцать Катя поступила в медицинский колледж.
А через месяц баба Дуся слегла.
Сердце.
Катя приезжала каждую пятницу. Везла из города лекарства, творог, смешные журналы, которые бабушка ругала, но читала от корки до корки.
Однажды ночью Катя проснулась от тишины.
Не от звука.
Именно от тишины.
Подошла к кровати.
— Ба?
Баба Дуся открыла глаза.
— Здесь?
— Здесь.
— Хорошо.
Катя села рядом.
— Не уходи.
Старуха чуть улыбнулась.
— Куда я денусь.
— Ба…
— Что?
— Мне страшно.
Баба Дуся нашла её руку под одеялом.
— А мне нет.
— Почему?
— Потому что я тебя вырастила.
Катя заплакала.
— И что?
— Значит, не зря жила.
— Не говори так.
— А как говорить? Мне восемьдесят два. Про женихов, что ли?
Катя засмеялась сквозь слёзы.
Баба Дуся тоже улыбнулась.
А потом прошептала:
— Ты только, Катька, людям не доказывай всю жизнь, что хорошая.
— Почему?
— Умаешься.
— А что делать?
— Жить. Хорошего человека всё равно по делам видно.
Утром бабушки не стало.
На похороны пришла почти вся деревня.
Те самые женщины с лавочки тоже.
Катя стояла у могилы и впервые не чувствовала на себе чужих взглядов.
Пусть смотрят.
Теперь она знала, кто она.
Перед отъездом Катя нашла под бабушкиной подушкой конверт.
Внутри лежали деньги — совсем немного — и записка крупным неровным почерком:
«Кате на белый халат. Только красивый бери. Ты у меня доктором будешь».
Катя прижала записку к губам.
И заплакала так, как не плакала даже на кладбище.
Через двенадцать лет в деревне открывали новый фельдшерский пункт.
На крыльце стояла высокая женщина в белом халате. Чёрные волосы она теперь носила коротко, но улыбка осталась прежней — баба Дуся говорила, что этой улыбкой Катя могла бы «лампочки зажигать».
Рядом крутилась маленькая девочка с такими же кудряшками.
— Мам, а где ты жила маленькая?
Катя показала через дорогу.
На старенький дом с голубыми ставнями.
У калитки стоял Павел. Совсем седой.
Он пришёл молча и протянул Кате букет астр.
— Это тебе, доктор.
— Спасибо, дядя Паша.
Он посмотрел на девочку.
— А это, значит, твоя?
— Моя.
Девочка спряталась за мамину руку.
Павел улыбнулся:
— Красавица.
А возле магазина на той самой лавке сидели старушки.
Только теперь уже другие.
Одна сказала:
— Наша Катерина-то вернулась. Врачом.
Катя услышала.
Улыбнулась.
«Наша».
Одно короткое слово.
Читайте ещё: На Успение я пришла в храм просить Богородицу оставить мне сына
Читайте сейчас:
Бесплатные открытки
Загружаем истории…