
В День матери внук спрятал открытку для мамы у меня под диванной подушкой.
— Ты ей сразу не отдавай, бабуль. Вдруг она только за вещами приедет. Как папа.
Лена четвёртый день не ночевала дома. В четверг написала, что добралась, в пятницу прислала Косте голосовое: «Я тебя люблю. Слушайся бабушку». Потом отвечала через несколько часов. Коротко, будто отбывала повинность.
Я вытащила открытку. Костя нарисовал поднос, две чашки и себя в поварском колпаке.
— Я ей завтрак обещал, — сказал он. — Чтобы лежала и вообще ничего не делала. Она согласилась.
Он забрал открытку и снова спрятал.
— Только если она домой вернётся, тогда отдашь.
Я хотела сказать: «Конечно, вернётся». Но именно так я отвечала ему про его отца. Этот негодяй обещал приехать в субботу, потом на следующих выходных. А однажды приехал среди недели, пока Костя был в школе, и просто забрал инструменты с балкона.
После его ухода Лена долго приходила в себя. Только-только начала смеяться, снова красить губы, спорить со мной из-за Костиных шапок. Я решила, что дочь наконец выкарабкалась.
А потом она стала врать.
Началось всё с четвергов. Лена просила забрать Костю из школы: на работе завал. Заезжала поздно, садилась у меня в прихожей и долго смотрела на свои ботинки.
— Ты чего не разуваешься?
— Если разуюсь, мам, я тут и останусь.
— Так оставайся.
— Мне домой надо.
Однажды я поставила перед ней её любимый суп. Она попробовала, сморщилась и отодвинула тарелку.
— Горчит.
Я съела три ложки. Обычный куриный суп.
— Может, у тебя мужчина появился? — спросила я.
Лена подняла глаза.
— И поэтому у тебя суп испортился?
Раньше она бы ещё полвечера надо мной издевалась. А тут даже улыбаться не стала.
Она похудела. Носила кофты с длинными рукавами, мёрзла постоянно, хотя у меня зимой хоть помидоры выращивай. Как-то мыла чашку, рукав съехал, и я увидела синяк на сгибе локтя. Спросила, откуда.
— Кровь сдавала.
— Зачем?
— Анализы, мам. Люди иногда сдают анализы.
Через неделю синяк был на другой руке.
Я стала звонить ей чаще. Она не отвечала, потом писала: «На совещании». Однажды я набрала городской номер отдела. Хотела узнать, во сколько за ней подъехать: дождь шёл стеной, я была на машине.
— Лены сегодня нет, — сказала сотрудница. — Она по четвергам отгулы берёт.
Вечером дочь приехала за Костей. Я спросила, как прошло совещание.
— Долго, — ответила она, не глядя на меня.
Я ждала, что она поправится. Лена застегнула Косте куртку, подняла с пола мешок со сменкой и они ушли.
Всю ночь я вспоминала её руки.
В среду мне позвонила Костина учительница.
— Надежда Петровна, вы можете приехать? Мама трубку не берёт, а Костя говорит, что она за ним едет.
В школе уже выключили свет на втором этаже. Он сидел у вахты, держа рюкзак на коленях. Увидел меня, встал и сразу начал оправдывать Лену:
— Бабуль, я ей восемь раз только набрал. Потом перестал. Вдруг она за рулём.
Он даже куртку не расстегнул. Так и ждал, застёгнутый до подбородка.
Лена перезвонила, когда мы уже были у меня.
— Мам, прости. Я легла на двадцать минут и будильник не услышала.
— В пять вечера?
— Да.
— Видео включи.
Она включила. Сидела на краю кровати в каком-то огромном старом свитере, лицо отёкшее.
— Лена, ты себя видела?
Она провела ладонью по лицу.
— Мам, дай мне с ним поговорить.
Костя унёс телефон в комнату. Рассказывал про пятёрку по математике, шуршал страницами.
Я стояла у плиты, держала половник и чувствовала, как злость подступает к горлу. Ребёнок сидит один в пустой школе, а она спит среди дня.
Утром Лена привезла его вещи.
— Мам, я до воскресенья уеду. По работе.
— Куда?
— Тут недалеко. Вечером напишу.
Она расстегнула сумку, выложила пижаму, две футболки, Костины тапки. Пока наклонялась, рукав задрался. На локте белел пластырь.
— Опять анализы?
— Опять.
— Лена, ты что-нибудь принимаешь?
Она выпрямилась.
— Что именно?
Я посмотрела на дверь кухни, за которой завтракал Костя, и понизила голос:
— Ты колешься?
Лена медленно опустила рукав.
— Нет, мам.
— Тогда что с тобой происходит? На работе врёшь, сына в школе бросила, сама еле стоишь. Ты мне скажи, я помогу. Только не делай из меня дуру.
Она взяла с тумбочки перчатки. Одну надела, вторую сунула в карман.
— Спасибо, что заберёшь Костю.
Я пошла за ней до двери.
— Ты хоть понимаешь, что я думаю?
Лена остановилась, но не обернулась.
— А ты не думай, мам.
Когда она ушла, Костя вышел в прихожую с куском хлеба в руке.
— Бабуль, а что она колет?
Я взяла у него хлеб.
— Над тарелкой ешь. Везде вон накрошил.
Он послушно вернулся на кухню. А я осталась стоять у двери с его недоеденным бутербродом.
В пятницу я снова позвонила дочери на работу.
Никакой командировки не было. Лена взяла несколько дней за свой счёт.
— Все дела передала, — объяснила сотрудница. — Даже декабрьские заявки мне оставила. Я думала, она с Костей куда-то поехала.
Я положила трубку и села.
Сначала представила, что дочь у мужчины. Потом — что уехала с подругами и стыдится сказать, потому что я опять начну: «Тебе бы о ребёнке подумать». Но зачем передавать декабрьские заявки? Лена даже в отпуске проверяла рабочую почту, а тут всё раздала.
Я написала ей: «Я знаю, что командировки нет. Позвони».
Ответ пришёл через час: «В воскресенье приеду. Пожалуйста, не пугай Костю».
В субботу я перебрала все объяснения. Отвела внука в бассейн, купила продуктов, сварила компот. Делала обычные дела и в каждом звуке телефона слышала Лену.
А в воскресенье Костя спрятал открытку под подушку.
Дочь приехала после обеда. Костя был у соседа, делал с Вовкой макет для школы.
Лена стояла на пороге с дорожной сумкой и с букетом моих любимых лилий. Лицо серое, волосы примялись под шапкой. На ручке болтался зелёный динозавр — Костин брелок.
— С праздником, мам. А Костик где? — спросила она.
Я взяла у неё букет и прижала к груди.
— У Вовки. Лен, ты откуда?
— Дай воды, мам.
Я пошла на кухню. Налила в стакан воды, достала вазу, хотела поставить цветы, но вдруг услышала, как за спиной что-то ударилось об пол, и вернулась.
Лена сидела в прихожей, привалившись к двери. Сумка опрокинулась, из неё выпали зарядка и пачки с какими-то лекарствами.
— Голова закружилась, — сказала она. — Я села. Сейчас пройдёт.
Я присела рядом, подала воду и подняла одну пачку. От названия меня бросило сначала в жар, а через секунду в холод.
У мужа такая стояла на полке после капельниц. Я ещё обводила ручкой время на листке, чтобы не перепутать, давала ему таблетку или только собиралась.
— Зачем тебе это?
— От тошноты, мам.
— Я знаю, от чего. Зачем это тебе?
Лена поставила стакан на пол.
— У меня лимфома.
Я посмотрела на неё. Она выговорила это слово, а я всё ещё ждала знакомого объяснения. Что лекарства чьи-то. Что она их кому-то везла.
—Мам. Я лечусь.
Картонный клапан на пачке отогнулся. Я стала заправлять его внутрь, он снова вылез. Я попробовала ещё раз.
— Где ты была?
— В больнице. После лечения стало плохо, меня оставили в отделении. Я думала, отлежусь и приду к тебе в воскресенье. Нормально приду.
— А я думала, ты Костю бросила.
Лена подняла голову.
— Я считала дни до воскресенья. Он мне завтрак обещал.
Губы у неё задрожали. Она прижала ладонь ко рту и отвернулась.
Я положила пачку с лекарством.
— Доченька, почему ты мне не сказала?
— Потому что не могла. Я до сих пор помню, как папа тебя звал.
Я сразу услышала его голос.
Последние недели он спал урывками. Просыпался и звал меня, даже когда моя рука лежала у него на плече. В одну из ночей мы с Леной меняли ему простыню. Дочь держала отца, я вытягивала ткань. Он вскрикнул, вцепился ей в запястье.
— Девочки, подождите. Дайте хоть минуту.
Когда отпустило, стал просить прощения. За то, что нам пришлось ждать. Муж сгорел от рака.
— Ты после похорон дверь в комнату не закрывала, — сказала Лена. — Я однажды прикрыла, чтобы телевизор тебя не будил. Ты встала, открыла и спросила: «А если он позовёт?» Спросонья.
Я помнила ту ночь. Помнила, как стояла посреди коридора и не могла решить, куда мне теперь идти.
— Когда диагноз сказали, я твой номер уже набрала, — продолжила дочь. — Сидела в больнице, хотела, чтобы ты приехала. А потом подумала, как ты возьмёшь трубку. Как услышишь. Мам, я так боялась тебя туда вернуть…
Она закрыла лицо ладонями.
Я потянулась к ней. Лена сначала осторожно прислонилась ко мне, потом ухватилась за свитер и вся затряслась.
— Мамочка, мне страшно.
Я обняла её крепче. Слёзы текли по лицу и капали ей на волосы. Я пыталась говорить, но не могла вдохнуть.
Моей дочери тридцать семь. Я столько раз за её жизнь пугалась — температуры, разбитой головы, первого ночного возвращения без звонка. Каждый раз дожидалась, когда опасность минует, и злилась на себя за лишние страхи. А теперь она сидела у меня на полу и держалась за одежду, как маленькая.
— Мы со всем справимся, доченька, — выговорила я. — Ты больше одна не будешь. Слышишь?
Лена кивнула, не поднимая головы.
— И прости меня. За то, что я тебе наговорила. При Косте ещё…
Она стиснула мой свитер сильнее.
Я гладила её по спине и думала, как же сразу не поняла. Суп, который вдруг стал горьким. Синяки. Усталость, от которой человек садится в прихожей и не может разуться.
Я всё это видела у мужа. И тогда, на кухне, когда Лена отодвинула тарелку, тоже вспомнила. На секунду. Потом спросила про мужчину. Стала злиться, ловить на вранье. Лишь бы не додумать ту мысль до конца.
Костя вернулся с банкой кофе. Достал её из своего рюкзака, когда увидел, что мать дома.
— Я на свои купил. Ты такой пьёшь.
Лена посадила его рядом на диван. Сказала, что болеет, ездит в больницу и получает лекарства, после которых бывает очень трудно встать. Поэтому в среду проспала. Поэтому уехала на несколько дней.
Костя выслушал, опустив глаза на банку.
— А почему ты не сказала, где ты? Я бы тебе открытку привёз.
Лена провела рукой по его волосам.
— Я боялась тебя напугать.
— Я и так испугался, — сказал он. — Я думал, ты домой больше не хочешь.
Она притянула его к себе. Костя устроился у неё под рукой, неловко, уже большой для такого, но отодвигаться не стал.
Я сидела рядом, пока он не спросил, можно ли всё-таки сделать завтрак. Прямо сейчас.
Я пошла к ним домой. Пока Костя возился на кухне, помогла Лене снять пальто и разуться. Она легла на кровать и попросила открыть дверь пошире, чтобы было слышно сына.
— Я перееду к вам на время лечения, — сказала я. — Если ты согласна. Костю буду забирать, готовить. В больницу вместе поедем.
Лена повернулась ко мне.
— А сегодня можешь остаться? Мне ночью страшнее всего.
— Могу, доченька.
— Тогда завтра за вещами съездим.
Я кивнула. Хотела рассказать, что уже знаю, куда поставлю свою сумку, но из кухни раздалось:
— Я обеим приготовил!
Костя вошёл с подносом, держа его обеими руками. На подносе стояли две чашки и две тарелки. Бутерброды он нарезал треугольниками, яблоко разложил по краям. Пока донёс, кофе выплеснулся в блюдце.
— Бабуль, тебе с сахаром, маме без. Я запомнил. И мам, с Днём матери. Открытка под чашкой, только теперь немножко мокрая.
Лена осторожно вытащила открытку. На уголке расплылось нарисованное голубое блюдце.
— Ничего, — сказала она. — Это самая лучшая открытка и самый вкусный завтрак в дневное время.
Костя засмеялся. Лена тоже. Притянула его за локоть, поцеловала в макушку и оставила руку у него на спине.
Я смотрела на дочь. Она сидела у стены, держала мокрую открытку и улыбалась так счастливо и свободно, как давно уже не улыбалась. Когда Костя сел рядом и снова качнул поднос, она успела подхватить чашку и рассмеялась ещё сильнее.
Впереди было долгое, тяжёлое лечение. Я боялась его. Но сейчас, глядя на Лену, впервые подумала: всё будет хорошо.
Завтра я привезу свои вещи. Заберу Костю из школы. Узнаю у дочери, когда следующая капельница, и поеду с ней.
День за днём. Вместе справимся.











