1941 год
— Аська, не смей мне тут слезы лить! – с напускной строгостью шикнул на тринадцатилетнюю дочь Григорий Воронков. У него и самого комок к горлу подступал. Уходил он на фронт, прощался с любимой женой Еленой и детьми.
С Борькой да Левкой по-мужски побеседовал, руки сыновьям пожал да наказал присматривать за мамкой и сестрицей. С женой Еленой всю ночь говорил, слова любви шептал, обещал скоро вернуться. Потому прощались они молча, лишь смотрели друг на друга неотрывно.
А вот с Аськой – как с ней без слов попрощаешься? Вот бы ушла она куда утром – к бабке или к подругам. Все легче было бы.
Но как же не проводит папку дочь любимая? Кинулась она к отцу, стала обнимать, целовать его, да слезами обливаться. Тут и Григорий не выдержал – слезы из глаз так и потекли рекой.
— Чего ты, Асенька, не реви, — шептал он дочке, целуя ее теплые мягкие волосы, — вернусь скоро, ты и сама на заметишь как время пролетит.
Застилали слезы Асины глаза, знала она, что если отец и вернется, то не скоро. Только никому не говорила она об этом. Разве поведаешь кому про Лизу, которая все-все знает?
***
Проводив отца, пошла Ася в дом. Открыла тумбочку, где хранила самые дорогие её сердцу сокровища и взяла оттуда шарфик нежно-голубого цвета. Приложила гладкую прохладную ткань к лицу и глаза прикрыла.
Шарфик этот дочке Григорий подарил. На ярмарку городскую съездил да привез красоту любимой дочке.
— Он как глазки твои, такой же голубой и нежный, — сказал отец, протягивая Асе шелковое чудо.
Берегла шарфик девочка. Когда народные гуляния в селе проходили, надевала. Куклам любимым повязывала.
Поцеловала голубую ткань Ася, сложила аккуратно и в тумбочку вернула. И достала оттуда картину старую. Взяла в руки и погладила, вспоминая, как забрала ее из дома покойной бабушки Нади.
****
Елена, Григорий и Ася после похорон пришли в дом бабули. Какие-то вещи забрать себе собирались, а что-то и сжечь полагалось. Снял Григорий со стенки небольшое полотно, на котором большой особняк изображен был да деревья в снегу. Взглянул на мгновенье и кинул на пол – это сжигать.
— Папка, зачем такую красоту жечь? – воскликнула Ася, поднимая картину с пола. Она завороженно разглядывала большой дом с колоннами, что был на картине.
— Да старая эта картина, ненужная, — ответил отец, — брось ее, Асенька.
— Пап, а тут внизу название…только почему-то затерто, — растерянно произнесла девочка, даже не думая выбрасывать полотно, — тут написано «Последнее Рождество». А что такое Рождество?
Григорий вздохнул. Знал он свою дочку, если прицепится с вопросами, то не отвяжется, пока не расскажешь ей, что да как.
— Праздник такой раньше был, запретили его, — ответил отец, продолжая разбирать бабкино «добро», — церковный он, потому не надобно таких картин дома держать.
— Отчего ж тогда бабуля держала у себя полотно? – полюбопытствовала Ася.
— Да потому что вроде как не чужой дом-то на нем, — нехотя ответил Григорий, — Воронковым принадлежал особняк этот. А картину писал крепостной дедов Пашка Косой.
Асе очень интересно было бы послушать про род Воронковых, особенно про деда папиного. Но неохотно говорил об этом Григорий. После слов о крепостных, он замолчал и перевел разговор на другую тему.
Не послушалась Ася в тот день отца, не сделала того, что ей велено. Тихонько взяла картину да сунула в мешок со старыми тканями, что хранила баба Надя. Родители позволили ей взять материю, чтобы мастерить себе платья.
Картину с «Последним Рождеством» Ася положила в тумбочку к другим своим сокровищам. Иногда тайком доставала и, будто завороженная, разглядывала на ней каждую мелочь. Вон отблески свечи в окне, вон снегирь, что пытается добыть червячка под корой спящего дерева.
Девочка видела следы на искрящемся снегу и пыталась представить, кто ходил здесь, среди деревьев? А еще ломала над голову тем, почему художник назвал свою картину «Последним Рождеством». Ведь этот праздник отменили намного позже.
Всё думала Ася, да не могла найти ответа на свои вопросы. С появлением в доме картины к девочке стала являться Лиза…
***
— Ася, Ася, — кто-то звал девочку по имени нежно и ласково.
Матушка? Нет, не она. Голос, что звал Асю, был нежным, тоненьким, будто девичьим. Кто-то словно коснулся легонько плеча спящей девочки и разбудил её.
— Пойдем, Ася, — позвал этот самый голос и поманил к выходу из дома.
Ни малейшего страха не ощутила Ася, пошла на таинственный зов. Ей казалось, что это кто-то очень родной и близкий звал её. Будто стоило напрячься – и вспомнит она нежный девичий голос, что манил на улицу.
Вышла Асенька из родительского дома прямо в ночной рубашке и обомлела. Тот самый особняк с бабушкиного полотна – откуда он здесь? Колодец, деревья… Рядом стояла девочка лет четырнадцати.
До чего хороша она была – волосы русые длинные до пояса, глаза голубые, будто камни драгоценные. Только вот кожа белая-белая и тонкая, как пергамент, а взгляд грустный.
— Меня зовут Елизавета, Лиза я, сестра твоя, — произнесла тихонько девушка, ласково глядя на Асю, — а это имение наше.
Повела Лиза девочку по имению Воронковых – всю красоту показала. Рассматривала все это Ася да диву давалась. Вот только не удивлялась совсем. Будто это обыденным делом было – гулять со своей сестрой Лизой, которую она никогда и не знала, да прикасаться к убранству дома Воронковых.
— Нравится? – с улыбкой спросила у Аси Елизавета. – Я тоже люблю наш дом. И землю эту, и сад. Вот только…
Погрустнела Лиза, повела она девочку в какую-то отдаленную комнату. Это было светлое, небольшое помещение, даже уютное. Была здесь только кровать – большая, застеленная белым пушистым покрывалом.
— Почему мне так холодно? – вдруг спросила Ася. Ей внезапно стало неуютно в этой странной, на первый взгляд, красивой комнате.
— Потому что здесь живу я, — ответила Лиза, и лицо её стало еще более печальным.
***
Проснулась Ася от сильного холода, в одно мгновение поняла, что во сне привиделся ей особняк Воронковых. И сестра Лиза тоже во сне явилась. А ведь нет у Аси никакой сестры, даже двоюродной. А дома холодно было, потому что камин погас.
Сначала каждый день вспоминала девочка тот странный сон. Думалось ей, что неспроста явилась к ней Лиза. И вскоре воспоминание о сестре и особняке Воронковых забылось.
Если бы спросил кто у Аси, когда вновь увидела она свой странный сон, ответила бы девочка без раздумий. Май сорок первого года.
Точно также позвала Лиза Асю, шептала что-то встревоженно. Беда, говорила, будет, большая беда.
— Скажи батюшке, что крышу подлатать надо, да стены побелить, — говорила тихонько Лиза, — а то ведь не успеет.
— Почему не успеет-то, Лизонька? – испуганно промолвила Ася, прикрыв рот ладонью. – Что станет с отцом моим. Он…умрет?
Покачала Лиза головой. Нет, не умрет…наверное.
— Уйдет надолго, — отвечала она, — беда будет, все мужики уйдут. Голод настанет.
Когда проснулась Ася, стала думать, о какой такой беде говорила Лиза. Ни о чем другом не думалось.
— Что с тобой, дочка? – обеспокоенно спросила Елена, видя, что дочь сама не своя.
— Ничего, мамочка, только вот…, — осторожно произнесла девочка, — нет ли у меня сестер, хоть сводных, хоть двоюродных, что Лизой бы звали?
Мать пожала плечами. Нету таких. Что опять в голову взбрело её дочке?
А коли нету Лизы, так может быть, не стоило и слушать эти глупости? – всё думала Асенька. Какая ж беда такая случиться должна?
Месяц всего прошел, когда стало понятно, о какой беде говорила Лиза. И ужаснулась девочка тому, что происходят в её жизни такие странности – то ли чудеса, то ли чертовщина какая.
Когда ушел Григорий воевать, никто не верил, что это надолго. Скоро победит советский народ, так все говорили. Только Ася помнила, о чем, говорила ей Лиза. Долгой война будет, очень долгой.
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ