— Я всё равно тебя добьюсь,и ты от него уйдешь. Ты будешь моей, слышишь? Наша встреча — это судьба, и ты это знаешь.
Именно это он говорил, пожирая меня глазами, встречая после работы, преподнося огромные букеты цветов. Он — красивый, умный, как мне казалось, и холеный. Чуть старше меня.
Какая пропасть лежала между ним и моим тогдашним парнем, моей первой любовью — Лёша по сравнению с ним был обычным дворовым мальчишкой без амбиций, без целей, без стремления что-то узнать и не дай Бог напрячь лишний раз свой мозг. Для Леши мир был прост, как деревянный кубик. Все было прозрачно и ясно: есть мамка с батей, они древние, но их надо уважать и слушаться; есть пацаны со двора, такие типы, которые любят усесться на корточках и решать свои нехитрые задачи, покуривая — на них Лёша равнялся; есть я — и Леша любил меня как-то слишком безумно; время от времени есть работа, то есть всякие шабашки по стройке — там руководит Михалыч и за косяки называет Лёшу по-всякому, самое мягкое это «собака сутулая». Лёша считает, что Михалыч имеет право, ведь он начальник и подгоняет ему копеечку. Мог бы вообще не звать на шабашки. В общем, жизнь у Лёши нормальная, как и у всех пацанов. Конечно, хотелось бы много денег… Может они и замутят что-нибудь с пацанами, разговоры постоянно ведутся.
Да, Лёша… Я как-то мысленно вздыхала, вспоминая его при новом поклоннике. Пропасть между ними угнетала меня нехило. Там, где я была с Лешей, был мрак и вечные проблемы, и засасывающее дно провинциальной безысходности. И вдруг в этот мрак ворвался он — Вячеслав. Он ворвался на белом коне, и искры сыпались от копыт животного, и сам Слава был весь из сияния, доселе неведомого мне, и он протянул мне руку (мне-то!), настойчиво зовя к себе в седло. Он обещал увезти меня в страну счастья.
— Разве было в твоей жизни нечто подобное? Так ухаживают не за каждой… И уж тем более этот твой, хм, парень… Что ты с ним видела? Он же гопник с района. Ну что хорошего ты с ним видела? А нас притягивает друг к другу. Да я тебя на руках носить буду!.. Уходи от него!
Я не хотела принимать от него цветы. Стояла и моргала растерянно. А если Леша узнает? А если ему расскажет кто-нибудь? Разве это не подлость?
Но жизнь не баловала меня такими подарками — и я брала эти цветы, уже представляя, как шикарно буду смотреться с ними около своего подъезда хрущевки, такого старого и сырого, поросшего кругом густыми деревьями. Дорожки, камни и бордюры давно зеленели из-за мха. Дом давил на меня своей убогостью, но эти цветы… Они перетягивали на себя все мое внимание и мысли. И мир казался светлее, приветливее, мир начинал обещать мне счастливый финал. Убрав со стола пустые бутылки отца-алкоголика, я ставила эти цветы в вазу… И это выглядело, как вызов. Вызов судьбе! Та жизнь, которой я жила, которая ужасно не нравилась мне, отодвигалась на второй план, и я представляла, так явственно ощущала, что я могу быть счастлива. Очень счастлива. Нужно только…
В тот вечер я шла к Леше, и каждый шаг давался мне так, будто я несу на плечах мешок с камнями. Слова, которые я приготовила, рассыпались и складывались заново сотню раз, но ни один вариант не казался правильным. Я не знала, как сказать человеку, который лежит с температурой и смотрит на тебя мутными от болезни глазами, что ты его больше не любишь. Что полюбила другого.
Подъезд Леши пах привычно — кошками, старыми обоями и чем-то кислым. Я поднялась на третий этаж, постояла перед дверью, слушая, как колотится сердце. Позвонила.
Дверь открыла его мать — Надежда Петровна. Она не улыбнулась, даже не кивнула, просто отступила в сторону, пропуская меня, и сказала ледяным тоном:
— Он болеет. Не надо его расстраивать. И так весь день мечется, тебя всё ждал.
Она всегда говорила со мной так, будто я в чем-то провинилась перед их семьей. Будто это я была виновата в том, что мой отец пьет, что мы живем впроголодь, что у меня нет приличной одежды. Разве я виновата, что еще доучивалась последний год в колледже и могла только подрабатывать? Я чувствовала её взгляд на своей спине — оценивающий, недобрый.
— Я ненадолго, — тихо ответила я, проходя в комнату.
Леша лежал на диване, укрытый пледом. Щёки горели неестественным румянцем, волосы слиплись на лбу, в комнате было жарко и пахло лекарствами. Он открыл глаза, когда я села на край дивана, и слабо улыбнулся.
— Пришла, — голос его был хриплым, чужим. — А я думал, не придёшь. Мать сказала, что ты звонила, но я не поверил, что ты правда…
Он попытался приподняться, но я мягко положила руку ему на плечо.
— Лежи. Не вставай.
Он послушно опустился на подушку, но глаз не отводил. В них была какая-то тревога, которую я не умела читать раньше, а теперь вдруг научилась. Он всё чувствовал. Он знал, что я пришла не просто так.
— Кать, что-то случилось? — спросил он, и в его голосе проскользнула детская беспомощность, от которой у меня сжалось сердце.
Я молчала. Смотрела на его руки — грубые, с обломанными ногтями, с застарелыми царапинами от стройки. Я целовала эти руки когда-то. Я верила, что они меня защитят. А теперь смотрела на них и чувствовала только чужеродность.
— Леш, нам надо поговорить, — начала я, и голос мой дрогнул.
Он напрягся. Даже больной, он почувствовал эту фразу — ту самую, после которой ничего не будет как прежде.
— О чём? — спросил он настороженно.
Я посмотрела в окно. За мутным стеклом серел вечер, фонари ещё не зажглись, и двор казался безжизненным. Соберись, сказала я себе. Ты должна. Но правда застревала в горле. Я не могла сказать ему про Вячеслава. Не сейчас, когда он лежит с температурой, когда его мать за стенкой прислушивается к каждому слову.
— Я… я больше не могу, Леш, — выдохнула я, глядя куда-то в сторону. — Понимаешь? Не могу.
— Чего не можешь? — Он закашлялся, прикрывая рот ладонью, и кашель был мокрый, тяжёлый.
— Всё это. Наши отношения. Мы слишком разные, Леша. Ты сам это знаешь. Я… я задыхаюсь.
Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах появлялось что-то, чего я боялась больше всего — боль. Не злость, не обида, а именно боль, чистая и незаслуженная.
— Это из-за того, что мы с тобой не ходим никуда? — спросил он тихо. — Так я поправлюсь, и мы… я обещаю, мы сходим в кино, куда захочешь. Или в парк. Кать, ну ты чего?
— Не в кино дело, — я сцепила пальцы. — Леш, посмотри на нас. Ты… ты хочешь одного, я — другого. Твои пацаны, эти шабашки, твоя… — я осеклась, не договорив «твоя безысходность». — Я не хочу так жить. Я не хочу, чтобы моя жизнь была предрешена.
Он приподнялся на локте, и я увидела, как трудно ему это даётся. Лицо стало серым, лоб покрылся испариной.
— А чего ты хочешь? — спросил он, и в голосе его прорезалась горечь. — Ты думаешь, я не хочу большего? Думаешь, мне нравится, что Михалыч меня собакой обзывает? Я для тебя стараюсь, Кать. Всё, что могу — тебе. А ты…
— Но ведь ты можешь не много, Лёш… А я хочу большего. Прости.
Он молчал и отвернулся к стене. Его плечи вздрагивали — то ли от кашля, то ли от чего-то другого. Я не могла смотреть на это. Не могла. Внутри меня всё разрывалось на части: одна часть — та, что ещё помнила, как мы смеялись ночью на крыше его гаража, как он укутывал меня в свою куртку, как я верила, что любовь победит всё. И другая — новая, жадная, которая хотела света, денег, уверенности, чистых простыней и ужинов не из тушенки.
— Прости меня, — прошептала я, вставая. — Просто… прости.
— Кать, не уходи, — услышала я его глухой, больной голос. — Не сейчас. Давай поговорим. Ну что ты как чужая? Кать…
Я уже шла к двери. На пороге столкнулась с Надеждой Петровной — она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я была тараканом, которого раздавить мало.
— Правильно, уходи, — сказала она негромко, но так, что каждое слово впивалось. — Уходи и не возвращайся. Только сердце парню не рви. Он и так из-за тебя себя не жалел. А ты… ты своего отца стоишь.
Я не ответила. Сразу стало ясно, что она подслушивала. Спустилась по лестнице, и на последней ступеньке ноги подкосились. Прислонилась к холодной стене, закрыла лицо руками. В ушах всё ещё звучало — «Кать, не уходи».
Но я ушла. И уже знала, что назад дороги нет. Потому что там, внизу, меня ждал принц — мой Слава.
Я только не знала тогда, что от себя не уйдешь. И что у каждой сказки есть своя цена.
Свадьбу мы сыграли через год. Ровно через год, как он сказал: «Кать, хватит тянуть, будь моей женой». И я согласилась, даже не думая. Потому что зачем думать, когда тебе улыбается счастье?
Всё было красиво, хоть и скромно. Белое платье, которое я выбрала сама, Мои подруги завидовали белой завистью, ведь Слава был так перспективен, а я плыла по этому дню, как по тихой глади озера, и мне казалось, что вот оно — началось. Моя настоящая жизнь.
Первое время после свадьбы было похоже на сон. Цветы на тумбочке каждое утро. Прогулки под луной — он обнимал меня за плечи и говорил, что я самая лучшая, что он сделал правильный выбор. Все было сказочным — в том числе и жаркие ночи, как женских романах, когда тела говорят без слов, а ты просыпаешься и не веришь, что это всё с тобой.
Я тогда думала: вот оно счастье. Заслужила. Дождалась.
А потом Славу как подменили.
Я не заметила этого сразу. Сначала просто мелочи. Он стал позже возвращаться с работы. Не то чтобы я считала минуты, но раньше он звонил, говорил «солнышко, я скоро». А теперь — тишина. Приходил, бросал ключи на полку, ужин разогревал в микроволновке и утыкался в телефон.
— Устал, — бросал коротко, даже не поднимая головы.
— Хорошо, милый, отдохни, — отвечала я, списывая всё на будущую ипотеку, на квартиру, на его желание обеспечить нам будущее.
Мы решили брать квартиру в ипотеку — его идея. «Своя крыша над головой, Кать, а не эти апартаменты друзей. Своя». Я согласилась, потому что он так хотел. Потому что я всё ещё верила, что он знает лучше. Жили мы на тот момент в квартире друзей, которые уехали на пять лет за границу. Платили за коммуналку.
План был железный. Всю свою зарплату — а Слава получал прилично, я знала — мы решили класть в банк. Полностью. Каждую копейку. На первый взнос, на проценты, на страховку. А жить мы должны были на мои деньги.
— Ты же понимаешь, Кать, так быстрее накопится, — говорил он, обнимая меня за плечи. — Потерпим годик-другой, зато потом своя квартира. Твоя мечта.
Моя мечта. Я тогда не спросила — а его мечта? Я просто кивнула.
Я получала немного. Смешные деньги, если честно. Но при жесткой экономии нам в принципе хватало. На еду — да. На коммуналку в квартире друзей — да. На бензин Славе — да, это было святое, без бензина он не мог работать. А вот на что-то лишнее — уже нет.
Сначала я не замечала, как этот «режим экономии» стал просто нашей жизнью. Потом заметила, но списала на временные трудности. А потом привыкла.
— Слава, может, купим мне новую куртку? Эта уже третий год…
— А ты видела, сколько мы должны банку? Давай потерпим ещё немного. Своя квартира, Кать, своя.
Я терпела. Ходила в одной и той же куртке, с одной и той же сумкой. Сумка прохудилась, и я зашивала её сама, потому что сказать мужу «купи новую» — значило услышать про ипотеку, про проценты, про то, что я не ценю его старания.
Я научилась не просить. Научилась радоваться мелочам. Научилась считать копейки так, что могла с точностью до рубля сказать, сколько у нас осталось до зарплаты.
Постепенно, незаметно, как река подтачивает берег, он начал прикладываться к бутылке. Сначала — пятница вечером. Пивко после работы. Ну что в этом такого? Мужик устал, имеет право расслабиться. Потом — суббота утром. «С похмелья голова болит, надо поправиться».
— Слава, может, не надо с утра? — спросила я однажды осторожно.
— Ты мне будешь указывать? — Он посмотрел на меня так, что я замолчала на полуслове. — Я вкалываю как лошадь, а ты… Ты вообще понимаешь, что без меня жила бы до сих пор в твоей хрущёвке с пьяным отцом?
Я замолчала. Потому что он был прав. Он зарабатывал. Он вкалывал. Он тащил. А что делала я? Ходила на свою серую работу, получала копейки, варила борщи и стирала рубашки. Мне ли было указывать?
Три года прошло. Три года, как я живу в чужой квартире, с чужим человеком, который когда-то был моим принцем.
Мы почти нигде не бывали. Рестораны закончились на первом годе брака. Цветы — на втором. Прогулки под луной сменились его храпом на диване перед телевизором, где он пил пиво и смотрел футбол, а я сидела рядом, как приклеенная, и чувствовала, как внутри меня что-то медленно умирает.
Я выкраивала копейки на капучино и салат, чтобы посидеть раз в три месяца с подругами. Урезала себя в еде, ходила пешком вместо автобуса.
Подруги смотрели на меня странно.
— Кать, ты похудела, — сказала однажды Ленка. — И глаза грустные. У тебя всё в порядке?
— Всё хорошо, — улыбалась я. — Просто много работаем. Копим на квартиру.
Я врала. Врала подругам, врала себе, врала маме, которая звонила по воскресеньям и спрашивала:
— Ну как ты там, дочка?
— Нормально, мам. Всё хорошо.
А что я могла ей сказать? Что мой прекрасный принц, который ворвался в мою жизнь на белом коне, теперь каждый вечер заливает свою усталость пивом? Что я сплю с ним в одной постели, но чувствую себя чужой? Что я боюсь попросить новую сумку, потому что сразу услышу про ипотеку?
Слава работал всё больше. Или говорил, что работал. Командировки стали длиннее — иногда на две недели. Я оставалась одна, ходила по этой чужой квартире, трогала чужие книги на полках, смотрела в чужое окно и думала: а где моя жизнь? Куда она делась?
Я вспоминала тот вечер, когда сидела у больного Лёши, слушала его «Кать, не уходи» и думала, что ухожу в счастье. Какая же я была дура.
Иногда, поздно ночью, когда его не было рядом, я ловила себя на странной мысли. А что, если он уезжает не в командировки? Если эти задержки на работе — не работа? Я отгоняла эти мысли, как назойливых мух. Нет, Слава не такой. Он мой муж. Он строит наше будущее.
Но осадок оставался. Тонкий, липкий, как масляная плёнка на воде. Он не брал трубку по вечерам. Перестал говорить, куда едет. На мои расспросы отвечал коротко и раздражённо:
— Кать, не грузи. Работа. Сама знаешь, ипотека.
Я не знала. Я вообще перестала что-либо знать о его жизни. Я знала только то, сколько у нас осталось до зарплаты, когда нужно платить по счетам и какая скидка на гречку в магазине напротив.
Пару месяцев назад я решила спросить. Не то чтобы я сомневалась в Славе — нет, я всё ещё верила, старательно, из последних сил, как верят в чудо на последнем дыхании. Но цифры не сходились. Мы копили три года. Три года моей жизни, моего терпения, моих дырявых сапог и заваренных в обед ролтонов. По моим прикидкам, на счету должно было лежать уже прилично. Половина двушки в новостройке — вот она, почти наша.
— Милый, — спросила я как-то вечером, когда он сидел на диване и листал ленту в телефоне, — наверное, уже есть хорошая сумма на первый взнос? Может, сходим посмотрим квартиру? Я тут присмотрела один вариант, в новом доме, рядом с парком…
Он даже не поднял головы.
— Рано ещё. Денег не много.
— Но мы же три года копили…
— Я сказал — рано. Не дёргай меня.
Он отложил телефон, взял пульт и включил телевизор. Разговор был закончен. Как всегда.
Я замолчала. Но внутри меня зашевелилось что-то тревожное, какое-то липкое, нехорошее чувство. Я ждала, ждала несколько дней, уговаривая себя, что он просто устал, что он сам знает, когда лучше брать ипотеку, что он мужик, он голова. А потом взяла его карточку.
Он не прятал её. Она лежала в ящике комода, вместе с паспортом, а в паспорте — пинкод от карты. Он никогда не думал, что я посмею проверить. И правильно думал — раньше я бы не посмела. Но что-то сломалось в тот вечер, когда он сказал «не дёргай меня». Какая-то пружина лопнула. Я взяла карту, оделась и пошла в банк.
В банкомате я увидела сумму, которой не могла поверить: пятьдесят тысяч рублей! Всего лишь! Меня охватил шок.
Я вышла из банка и стояла на улице, глядя на серое апрельское небо. Пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч рублей. Три года. Три года моей жизни, моего терпения, моих дырявых сапог, моих ролтонов в обед, моих трёхсот рублей на кино, которые я выцарапывала из своего бюджета с боем. Пятьдесят тысяч.
Я не плакала. Я просто стояла и не понимала, как так может быть. Где деньги? Куда они делись? Он же получал прилично, я знала, я видела расчётные листки, которые он иногда бросал на стол. Там были совсем другие цифры. Совсем другие.
Домой я шла медленно, будто по дну реки. Каждый шаг давался с трудом. Я перебирала в голове варианты: может быть, он перевёл на другой счёт? Может, открыл вклад под проценты, а на карте просто остаток? Но зачем тогда говорить «денег не много»? Зачем врать?
Я открыла дверь ключом. Слава сидел на кухне, пил чай и смотрел в телефон. Он поднял голову, увидел моё лицо, и что-то в его глазах дрогнуло. На секунду. Всего на секунду. А потом он снова стал спокойным и чуть раздражённым.
— Где деньги, Слава? — спросила я, даже не поздоровавшись.
— Ты с какой стати… — начал он, но я перебила.
— Я была в банке. На карте пятьдесят тысяч. Где остальные деньги, Слава? Где?
Он отставил кружку, медленно, будто набирая время. Посмотрел на меня — спокойно, даже с каким-то превосходством.
— А тебе какое дело?
— Какое дело? — мой голос сорвался, я не узнавала себя. — Какое дело?! Мы три года копили на первый взнос! Я три года хожу в одних сапогах! Я ролтоны на работе заваривала, Слава! А ты мне говоришь — какое дело?
Он встал из-за стола. Он выше меня, и я почувствовала, как он нависает надо мной, как тогда, впервые, когда сказал «не дёргай меня». Только теперь в его глазах не было усталости. Было что-то другое. Чужое. Холодное.
— Это мои деньги, Катя. Я их заработал. Я их откладывал. И куда я их дел — это моё дело. Не твоего ума.
— Мои? — я попятилась. — А моя зарплата? А на что мы жили три года? На мои деньги, Слава! Мои! А твои уходили на счёт. И теперь ты говоришь, что они твои?
— А ты хотела, чтобы я тебе ползарплаты отдал? — усмехнулся он. — Ты бы и сама не справилась. Квартиру друзья нам дали? Я договорился! Коммуналку платили? Я контролировал. Ты просто варила борщи и ныла про сапоги.
— Где деньги, Слава? — повторила я, уже не надеясь на ответ. — Куда ты их дел?
Он помолчал. Потом вздохнул, будто я его утомила своим упрямством.
— Машину купил. На маму оформил, чтобы ты не дёргалась.
Я села на табуретку. Ноги не держали. Машину. Он купил машину. На деньги, которые мы копили на квартиру. На моём горбу, на моих ролтонах, на моей дырявой сумке. И оформил на маму.
— И ещё, — добавил он, будто добивал, будто мало было, — я ухожу от тебя. У меня есть другая. Ты её не знаешь. Уже полгода. Так что не надо тут скандалов. Сам уйду, вещи соберу.
Полгода другая. Я сидела и смотрела на него, и в голове была пустота. Белая, звенящая пустота, как в тот раз, когда я уходила от Лёши, только тогда я уходила сама, а сейчас уходили от меня.
— Ты… — начала я и замолчала. Слова кончились.
— Что ты? — он посмотрел на меня почти с жалостью. — Сама виновата. Поверила в сказку? Принц на белом коне? Так я не принц, Кать. А ты не Золушка.
Он ушёл в спальню, начал кидать вещи в сумку. А я осталась.
Три недели прошло. Три недели я живу как в страшном сне. Просыпаюсь — и не понимаю, где я. Вроде бы здесь, в этой квартире, на этой кухне, где мы пили чай, где он врал мне про ипотеку, где я варила борщи, думая, что строю будущее. А потом вспоминаю — и накрывает.
Я всё время думаю. Думаю, как так получилось. Почему я не заметила? Полгода у него любовница. Полгода! А я даже не подозревала. Или подозревала, но отгоняла мысли, уговаривала себя, что мне кажется. Машину купил — прошлым летом. А я в этих сапогах прошлую зиму отходила, и ту зиму, и позапрошлую. Три зимы в одних сапогах. Три года на ролтонах. А он катался на Бэхе (представляете, он купил себе Бэху!) и возил свою Ленку.
На развод он не шел. Позвонила ему — сказал, что ему некогда, что он подумает, что не собирается бегать по инстанциям. Я не понимаю — зачем ему это? Зачем держать меня? Ведь ушёл уже, зачем не отпускает?
Я ходила к юристу.
— Машину, — сказала она, — можете попробовать через суд. Если докажете, что покупалась в браке на общие деньги. Но оформлена на маму… Сложно. Не факт, что получится. Половину — вряд ли. А вот развод — да, через суд. Если он не идёт добровольно, подавайте заявление. Решайте вопрос.
Я вышла от неё и села в автобус. Ехала и смотрела в окно на весенний город, на лужи, на людей, которые куда-то спешили. У них были свои жизни. Свои радости и свои беды. А у меня — одна сплошная беда, и я не знаю, что с ней делать…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >