Когда Татьяна заходила в подъезд на Большой Покровской, соседки сплетницы складывали губы бантиком. Ей было плевать. Несколько лет назад, когда Олежек, ее красавчик-муж, с которым они жили душа в душу целых пять лет, собрался в новую жизнь к двадцатитрехлетней Марине, Таня поняла одну простую вещь: люди либо тонут, либо отталкиваются от дна ногами и плывут вверх.
Олежек тогда стоял на пороге их съемной квартиры на Щербакова, переминался с ноги на ногу и мял в руках кожаные перчатки.
— Тань, ты пойми, — начал он, глядя куда-то в район ее левого уха. — Мы как-то… ну, разбежались, что ли. Мне нужно двигаться дальше.
— Разбежались? — переспросила она, держа на руках трехмесячную Соньку, которая только что заснула после трех часов бесконечного крика из-за колик. — Олежек, у нас ребенок. Ты что, нас бросаешь?
— Марина совсем другой человек. Она легкая. С ней не надо решать, где брать деньги на смесь и памперсы. Понимаешь? Я устал от твоей вечной… — он замялся, подыскивая слово, — выживаемости. Ты всегда такая напряженная.
— Потому что я в декрете, без копейки, а ты приносишь тридцать тысяч, из которых половина уходит на эту халупу! — Таня шептала, чтобы не разбудить ребенка. — Иди ты в ж…, Олег. Вали к своей легкой Марине, пока я тебя не убила.
И муж ушел. Татьяна простояла в коридоре еще минуту, чувствуя, как мелко трясутся колени, потом аккуратно положила Соню в кроватку, зашла на кухню, достала из холодильника початую бутылку дешевого красного вина и выпила прямо из горла. Распахнула окно и закурила, хотя бросила, когда узнала, что беременна.
Через две недели у нее оставалось три тысячи рублей на карте, а хозяйка квартиры звонила каждый день и требовала деньги за следующий месяц.
— Танюша, ну ты же понимаешь, я не благотворительный фонд, — мурлыкала женщина в трубку. — У меня самой пенсия маленькая, мне не на что коту корм купить.
— Дайте мне неделю, — просила Таня, глядя на Соню, которая снова плакала. — Я найду подработку.
— Ищи, милая. Только долги не копятся, они растут.
Она нашла объявление на «Авито» — сдается комната в трешке, но там требовали залог и паспорт. И от таких условий у Татьяны дергался глаз. И тут подруга Ирка сказала:
— Слушай, чего ты дергаешься? Вон на Гагарина дядька один старый квартиру сдает. Ему, говорят, сто лет в обед, но можно с ребенком. И цена смешная. Правда, смотреть за тобой будет, как филин.
— И пусть смотрит, — махнула рукой Татьяна. — Мне бы угол, где Соня не будет мешать соседям своим ревом.
Дядьку звали Аркадий Степанович. Высокий, сутулый, с крупными старческими кистями рук и тяжелыми веками, из-под которых смотрели ясные, удивительно живые глаза. Ему было семьдесят два. Квартира, которую он сдавал, находилась в старом сталинском доме с высокими потолками и паркетом, который уже давно пошел волнами. Татьяна зашла внутрь с коляской, огляделась и поняла: здесь каждая деталь, от бронзового бра до массивного письменного стола из карельской березы, дышала историей.
— Десять тысяч, — сказал Аркадий Степанович, тяжело опираясь на трость. — Вода и свет тоже за ваш счет. Я прихожу за деньгами первого числа. Если нет денег говорите заранее, а не прячьтесь за дверью. Не люблю, когда прячутся.
— У меня ребенок, — сказала Татьяна. — Он плачет ночью. Если это проблема…
— Ребенок не проблема, — перебил он. — Проблема, это когда взрослые люди ведут себя как дети. Будьте честны.
И Татьяна осталась. Полгода она жила как на пороховой бочке: каждое первое число Аркадий Степанович поднимался на четвертый этаж, делал обход квартиры, потом молча протягивал ладонь. Она отсчитывала купюры, он пересчитывал, кивал и уходил.
— Спасибо, — говорил он сухо.
— Вам спасибо, — отвечала она.
Никаких «как дела», никаких «не нужно ли помочь». Он видел, что в квартире чистота, что девочка уже перестала часто плакать и начала улыбаться, что квартирантка варит супы из куриных окорочков и картошки, потому что на мясо денег не хватает. И он все это молча фиксировал.
Перелом случился в декабре. Соня подхватила бронхит — кашель, температура, скорая, отказ от еды. Таня не спала трое суток, под глазами залегли синие круги, волосы висели сосульками. Восьмого числа, когда она уже выплакала все слезы в подушку, потому что денег на новый антибиотик не хватило, раздался звонок в дверь.
Она открыла. На пороге стоял Аркадий Степанович.
— Чего не отвечаем на звонки? — спросил он сипло. — Я звонил вам три раза за два дня. Думал, сбежали.
— У меня ребенок болеет, — сказала Татьяна, и голос ее предательски дрогнул. — Мне не до телефона.
Мужчина молча прошел в комнату, посмотрел на Соню, которая металась в кроватке с покрасневшим лицом, потом заглянул в пустой холодильник и сказал:
— Так, собирайтесь. Едем в больницу. У меня знакомый заведующий детским отделением в тринадцатой.
— У меня нет денег на такси, — выдавила она.
— У меня есть. — Он вздохнул, и этот вздох был тяжелым, как у человека, который только что принял важное решение. — И вообще, Таня, давайте-ка мы с вами поговорим. Но сначала ребенка к врачу.
Они пробыли в больнице три дня. Аркадий Степанович приезжал каждый день, приносил пакеты с апельсинами и детским творожком, сидел на пластиковом стуле, пока Соня спала под капельницей, и молчал.
Таня не знала, что об этом думать. С одной стороны, помощь была неожиданной и необходимой. С другой, все это выглядело очень странно.
На четвертый день, когда Соню выписали, Аркадий Степанович пришел к ним домой уже не как арендодатель. Он принес с собой бутылку хорошего коньяка, поставил на стол и сказал:
— Садись. Разговор есть.
— Я не пью, — сказала Татьяна, хотя ей очень хотелось выпить.
— Не ври. Я видел в мусорке бутылку из-под вина. Но сейчас не о том. — Он помолчал, потер переносицу. — Таня, я старый человек. Мне семьдесят три. Детей у меня нет, жена была бесплодная. Мы с ней пятьдесят два года прожили, царствие ей небесное. А теперь я один с тремя квартирами и огромной дачей. Убираться некому, готовить тоже. Сил нанимать чужого человека нет. Не хочу, чтобы какая-нибудь тетка мне перемывала кости на лавочке.
— И что вы предлагаете? — спросила Татьяна, хотя уже догадывалась.
— Замуж за меня выходи.
Она замерла. Соня в это время сидела на ковре и пыталась запихнуть в рот резиновую уточку.
— Вы с ума сошли, — выдохнула Татьяна. — Вам сколько? А мне? Вы моего отца старше.
— А ты думаешь, я не знаю? — Аркадий Степанович налил себе коньяка, выпил залпом, даже не поморщился. — Я все знаю. Я тебя полгода изучал. Ты не врешь, не крадешь, ребенка не бросаешь, на халяву не надеешься. И с тобой есть о чем поговорить. Ты, в отличие от моих ровесниц, еще голову на плечах имеешь. А мне, Таня, нужен человек. Не сиделка, а свой человек. Чтобы не одному в пустой квартире подыхать. А тебе нужна крыша над головой и стабильность. Думаешь, я не знаю, как ты на последние копейки покупала гречку? Или, что твой муженек микрозаймы на тебя оформлял перед уходом? Я все знаю, потому что проверял. У меня есть связи.
— Вы проверяли меня? — Татьяна вскочила. — А не пошли бы вы, Аркадий Степанович?
— Пошел бы, — спокойно ответил он. — Но ты сначала выслушай. Я не предлагаю тебе любовь до гроба. Я предлагаю сделку. Ты живешь в моей квартире, готовишь мне, убираешь, борешься с моими сосудами и давлением. Я плачу за Сонин садик, покупаю ей вещи, а после моей смерти — все мое имущество твое. Квартиры, дача, машина, сбережения. Никто, кроме тебя, не получит ни копейки, потому что завещание уже у нотариуса. Я все оформил, жду только твоего согласия.
Татьяна села обратно на стул. У нее зашумело в голове. Она смотрела на этого старого, больного, но удивительно цепкого человека и понимала, что он не шутит. И что через два дня у нее заканчивается аренда, а на счету пустота.
— А интим? — спросила она прямо.
Аркадий Степанович усмехнулся.
— Таня, мне нужен спутник, а не любо.вница. С этим я давно завязал. Мне нужна жена, которая подаст таблетки и не сбежит, когда у меня ноги откажут.
— А если я сбегу?
— Не сбежишь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты правильная. Я в людях за годы работы на руководящей должности научился разбираться.
Она молчала минуту, другую. Потом встала, подошла к Соне, поправила на ней ползунки и сказала:
— Хорошо. Но у меня условие. Если вы начнете меня ревновать или контролировать каждый шаг, я уйду.
— Идет, — сказал он и протянул ей руку. Рука была теплой, сухой и неожиданно сильной. — А теперь давай выпьем за сделку.
Они расписались через две недели. Регистраторша в ЗАГСе сначала подумала, что Татьяна внучка Аркадия Степановича, и даже хотела отказать, пока он не положил на стол паспорта и не сказал громко, чтобы слышали все в очереди:
— Мы жених и невеста, женщина. У вас проблемы с зрением или с профессиональной этикой?
Татьяна покраснела до корней волос, но промолчала. Свидетелем позвали Иру, которая всю церемонию шептала на ухо: «Ты охренела, Тань? Он же дед! А если он завтра помрет?»
— Если помрет, я буду богатой вдовой, — так же шепотом ответила Татьяна. — А если нет, у меня будет крыша над головой и человек, который не бросит.
— И что, ты думаешь он тебя любит?
— А Олежка меня любил? Ирка, закрой рот…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >