— И папа, Леночка! Не забудь про папу! Его нужно кормить по часам! Непременно! Иначе врач опять будет ругаться.
— Я помню, мама!
— Ты у меня такая умница, дочь! Лучшего ребенка и пожелать нельзя! Чудо!
Мать Елены, Ольга Анатольевна, потрепала дочь по щеке, накинула пальто модного винного оттенка, и отправилась на встречу с подругами.
Бридж никто не отменял! Это было незыблемой традицией по пятницам.
Традицию эту Ольга с подругами подсмотрели в каком-то сериале и решили претворить в жизнь. Им казалось, что это нечто особенное, не из мира военных гарнизонов, вечной скуки, готовки, стирки, уборки и беготни то за детворой, то от нее. Как-то сложилось сразу, что на игру и посиделки являться нужно было в чем-то нарядном, и мать Елены свято блюла и эту традицию, хотя давно уже не моталась с мужем по гарнизонам, а жила спокойно в Подмосковье, на собственной даче, перестроенной так, чтобы там можно было с комфортом проводить время и зимой, и летом.
Елена же жила в Москве, в бабушкиной квартире, так как той нужна была помощь, а рядом с домом находилась одна из лучших физико-математических школ страны. В свое время было решено, что Леночка должна учиться именно в этой школе, а все прочее было сопутствующей необходимостью. Ольга так и сказала дочери, которой на момент переезда к бабушке было всего четырнадцать:
— Подумаешь, в магазин за хлебом сбегать и пол протереть. Ты все это умеешь. Зато, бабушка займется, наконец, твоим воспитанием!
Лена хотела было спросить, почему мама не может эти заняться сама, но вовремя прикусила язык. Спорить в их семье было не принято. Мама не спорила с отцом, а Лене категорически запрещено было спорить с матерью.
— В семье должен быть порядок! – твердил отец, любуясь на свою единственную дочь в дни визитов. – Мы с мамой работаем, чтобы обеспечить твое будущее, а твое дело – учиться!
Лена и училась. А заодно бегала в магазин, готовила, убирала, и помогала бабушке, которая почти отказалась ходить самостоятельно. Дни и ночи напролет она проводила в кресле с высокой спинкой, стоявшем в кабинете деда Лены. Прямо напротив кресла, на письменном столе, стоял большой портрет деда в кованой рамке.
— Мама, она все время на него смотрит и молчит. Не плачет, не говорит со мной. Просто смотрит.
Лена, поделившись своими наблюдениями с мамой, ожидала чего-то большего, чем холодное:
— Лена, это не твое дело! Бабушка вольна делать то, что ей вздумается.
— Но, мама!
— Не суй свой прекрасный нос туда, куда тебя не просят! И оставь в покое бабушку!
— Да она и так в покое! Не встает почти, ходить отказывается, есть не хочет! Почему так?!
— Не твоего ума дело! Просто займись своими обязанностями! – мать явно не собиралась ничего объяснять Лене.
Истина открылась Лене, так жаждавшей этого знания, сама.
Год спустя после переезда к бабушке, убирая в кабинете, Лена случайно уронила на пол большую коробку, стоявшую на одной из полок книжного шкафа. Оттуда выпали какие-то бумаги, старые фотографии и тонкая школьная тетрадь в линейку, которую Лена, сама не зная почему, испуганно сунула под фартук, после того, как услышала:
— Верни все на место! Живо!
Бабушка даже головы не повернула в сторону Лены. Ее взгляд все так же буравил фото в кованой рамке, стоявшей на письменном столе, а руки лишь крепче сжали подлокотники кресла, в котором она сидела.
— Хорошо, бабушка! Я сейчас!
Лена наскоро покидала в коробку фотографии и смятые бумаги, а потом пристроила ее на место.
— Все! Я могу идти?
Короткий, едва заметный кивок, и Лена вылетела из кабинета, сжимая в руках край фартука, в который была завернута тетрадь.
Открыть тетрадь получилось только вечером, когда ушла сиделка, помогавшая бабушке Лены днем. Она приходила на пару часов, чтобы помочь с купанием и одеждой, а потом молча забирала оставленные на тумбочке в прихожей деньги, и исчезала на сутки, чтобы появиться вновь тогда, когда Лене понадобится помощь.
Гуля, как звали сиделку, работала дворником в том доме, где жила бабушка Лены, и жила на первом этаже в служебной квартире. И Лене было велено в случае чего бежать со всех ног туда и просить помощи. Правом этим Лена воспользовалась всего раз, в тот самый вечер, когда открыла злополучную тетрадь.
Это был дневник деда. Точнее, крошечная его часть, которая непонятно каким образом затерялась среди бумаг, так как остальное, как выяснилось позже, бабушка Лены сожгла, чтобы эти записи не попались ненароком на глаза Ольге.
Отца своего та боготворила…
«10 ноября. Она снова ходит вокруг меня, словно волчица. Молчит и смотрит. Знает что-то. Но не говорит мне. Понимает, что скандал устраивать нельзя. Что я ее не помилую в этот раз. О, как же мне хочется сжать ее тонкую шею, как в тот день, когда я чуть было не покончил со всем этим адом! Еще немного, и я был бы свободен! Хотя… Какая может быть свобода, когда тебя держат за глотку, не давая дышать?! Она, ребенок, тесть! Как они надоели мне! Я хотел бы освободиться от всего этого! От всех! Чтобы их никогда не было!»
«19 ноября. Приезжал тесть. Угрожал мне. Требовал избавиться от всего, что может ее огорчить. Эгоистка! Она думает всегда только о себе! Я должен ей! Все время должен! Любить ее, жалеть ее, думать о ней! А я ее ненавижу! Ее взгляд, ее руки, ее походку! Она противна мне так, что я готов раздавить ее, словно таракана! Да-да! Таракана! Мерзкого такого, маленького, мельтешащего под ногами зачем-то! Зачем?! Зачем она это делает?! Ведь давно уже все поняла о нас! Поняла, что никакой любви нет и не было! Почему же тогда она тешит себя иллюзией, что все еще возможно меж нами?! К чему это все?! Ведь, разойдись мы, возможно, и были бы счастливы каждый по-своему? А так… Только терзаем друг друга. У нее, по крайней мере, есть ребенок. А у меня? У меня ничего нет! Только эта ненависть… Как мог я докатиться до такого?! Ведь был же когда-то нормальным…»
«13 декабря. Я сказал ей все! И о том, что хочу развода, и о том, что не люблю ее и никогда не любил. Она смеялась! Хохотала, как безумная, глядя на меня. А потом сказала, что я никогда не буду свободен от нее. Что она достанет меня даже на Луне. И уничтожит всякую, кто посмеет приблизиться ко мне хотя бы на шаг! Знала бы она, сколько их было… Нет! Нельзя, чтобы она знала! Иначе, она просто с ума сойдет! Хотя, какое мне дело?! Пусть сходит! Как там сказал тесть? Что я взял от нее все, что мог? Он прав! Она больше ничего не может мне дать. Диссертация, ученая степень, все это благополучие, которое я получил, благодаря тому, что она отказалась от своей научной карьеры и отдала свои наработки мне. Все это пустое! Это ее решение! Она сама этого хотела! Хотела быть женой ученого с мировым именем, сидеть дома и заниматься ребенком. Разве она этого не получила?! Мы квиты! Так, как она может чего-то еще требовать от меня?!»
«30 декабря. Зачем я себе вру? Я никогда не уйду из этого дома. Не оставлю ее и дочь. И не потому, что боюсь. А потому, что у меня нет сил, чтобы противостоять всему этому. Тесть уничтожит меня сразу, как только я заикнусь о том, что хочу свободы. А она… Она будет смеяться мне вслед. А потом сойдет с ума окончательно. А Оля? Что будет с нею? Мне никогда ее не отдадут! Ведь она не моя! Они сразу напомнят мне об этом! Сразу! И не дадут видеть ее! Каким же я был болваном, когда согласился на все их условия! Мы все получили, что хотели. Я – доступ к науке, она – возможность растить своего ребенка в полной семье, а тесть – зятя, которым можно было бы гордиться. А по факту? Несчастны все! Нет. Я должен терпеть! Ведь то, что я сделал, на что пошел ради своих интересов, — это было мое решение! И только мое… А она… Она ни при чем. Сидит сейчас на веранде, чистит серебро, и молчит. Снова молчит. И она даже не понимает, что я вижу, как она плачет без слез… Мы измучили друг друга. Но и врозь жить мы не сможем. Слишком все сложно. Слишком вычурно. Мы как бабочки в банке, которых заперли там до поры до времени, а потом просто насадят на тонкие иголочки – красивых и бесполезных. И это будет конец…»
«1 января. Оля смеется. Ей понравился мой подарок. А жена… Она улыбается, глядя на дочь. И мне кажется, что все не так уж и плохо. А потом тесть говорит, что мне нужно подумать о том, чтобы укрепить родственные связи и предлагает позвать в гости своего друга с семьей. Там есть мальчик Олиного возраста. Тесть говорит, что пора подумать о будущем. Но они же еще дети! О каком будущем речь?! Или это так принято? Оле уже семнадцать. Это для меня она ребенок, а для них, наверное, уже взрослая? Мне-то откуда знать?! Я просто киваю и соглашаюсь. А Оля смеется…»
Руки Лены дрожали, когда она перелистывала тонкие пожелтевшие страницы, исписанные убористым почерком деда. В тех местах, где злость брала волю над разумом, бумага была порвана так, словно ставя точку дед хотел поставить ее в своей жизни. Но она-то точно знала, что ничего подобного не случилось. Дед ушел от долгой, продолжительной болезни, измотав вконец и бабушку, и мать Лены. А через полгода после его ухода было принято решение отправить Лену к бабушке под предлогом того, что новая школа и вообще оседлый образ жизни для ребенка куда лучше, чем постоянные переезды.
Тетрадь была спрятана надежно, мысли приведены в должный порядок, насколько это было возможно, и Лена, готовя ежевечерний чай для бабушки, пыталась понять, как можно было взрослым людям жить вот так – без любви, без жалости друг к другу, просто потому, что так выгодно по каким-то причинам. Неужели это правильно?
И ставя чашку перед бабушкой на край письменного стола, Лена, сама не понимая зачем, спросила:
— А ты любила его?…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >