— Бабуленька, там молоко привезли домашнее. Нам не нужно? – деликатный, тихий стук в дверь разбудил задремавшую было Любу.
— Нет-нет, Ирочка! Обойдемся пока, – крикнула Любовь Ивановна и снова погрузилась в полудрему.
Хорошо-то как. Тихо, спокойно, радостно…
Радостно от того, что должны вот-вот приехать дети и внуки. День Победы семья Любы всегда отмечала вместе. Это было незыблемой традицией, установленной еще тогда, в далекие послевоенные годы. Именно тогда жизнь Любы изменилась и стала похожа на сказку.
Сказку, которую она сама написала и придумала. Не побоявшись неизвестности и решив, что самое страшное в ее жизни уже случилось, а это значит, что хуже уже точно не будет. Надо просто брать, и дело делать!
Любовь Ивановна усмехнулась, вспомнив тот далекий весенний день, когда она приняла судьбоносное решение.
Всего три года прошло после окончания войны. Она, молодой, еще живой, но уже почти сломленной душой, вернулась в родной поселок, чтобы вновь встретиться со своим прошлым. Тем прошлым, что не отпускало ее ни на минуту, где бы она ни была. Шагала ли по пыльной дороге с товарками, изнывая от жары и думая лишь о том, чтобы освежиться, или бинтовала под грохот канонады очередного раненного, прикидывая, как добраться до своих и переправить его в госпиталь. Плакала ли от усталости, мечтая о том, что когда-нибудь наступит тишина и можно будет уснуть, уложив голову не на свернутую шинель, а на подушку в нарядной, расшитой мамиными руками, наволочке, пахнущей мятой и чабрецом, или же смеялась сквозь слезы, слушая шуточки солдат и понимая, что они вот-вот уйдут и больше она никогда не увидит этих веселых, добродушных ребят, которые понимали, что женщине на войне не место.
— Вам бы, девоньки, рожать да кашу детям варить! – покручивал усы пожилой сержант, ожидая отправки в тыл в полевом госпитале. – Гляжу я на вас, и сердце у меня болит! Такие молодые, красивые, нежные! За что вам все это?!
— Ты, дяденька, нас не жалей! – улыбалась в ответ Любаша, отвечая за всех. – Вот, закончится война-злодейка, и все у нас будет! И дом, и дети, и каши вдоволь, чтобы на всех хватило! Дай, обниму тебя! Полегчало? Вот и ладненько! Не грусти! Все хорошо будет!
Бравировала Люба, а сама понимала, что нет в ее сердце больше места для любви. Не осталось даже уголочка свободного. Все заняла тоска.
И тосковала Люба вовсе не потому, что не могла домой вернуться, а потому, как знала – не ждут ее там. Сгинет ли она или жива останется – не заплачет никто и не вспомнит о ней. Родителей нет больше, а соседи… Что соседи? Первые на нее пальцем укажут, как вернется. Вон, скажут, идет брошенка! Даже мужу оказалась не нужна! Сменял на другую и даже не поморщился. Видать, что-то с Любаней не так, раз ее, нецелованной толком невестой, жених бросил сразу после свадьбы.
Кому могла рассказать Люба о том, что случилось на самом деле? Кто поверил бы ей, сироте, оставшейся в шестнадцать без матери, которая была ей самым близким человеком, и твердила всегда:
— Никому и ничего о себе не рассказывай, дочка! Меньше знают – крепче спят!
Вот Люба и молчала. Не делилась с подругами тем, что лежало на сердце, не сплетничала с соседками, предпочитая слушать и помалкивать.
— Скрытная ты, Любка! Каменное у тебя сердце, что ли, тихоня?! – пеняли ей подруги, обижаясь. – А в тихом омуте, говорят, черти водятся.
Любаша лишь улыбалась робко в ответ да головой качала, давая понять, что и рассказывать-то не о чем. Вся перед людьми, как на ладони.
О том, что за Любашей стал ухлестывать Ванька Смородин, поселок узнал тоже не сразу. А когда узнал – ахнул!
— Ни кожи, ни рожи, а туда же! Не пара, ведь, они! – судачили соседки. – Люба – мышь серая! А Ванечка – соколом летает. Разве сладится что у них?! Да ни в жизнь!
Люба никого не слушала. Летала, как на крыльях, не замечая, как перешептываются за спиной подружки, с любопытством наблюдая за тем, как развиваются события.
Может быть, будь Люба с ними чуть поприветливее да откровеннее, и предупредили бы ее. И о том, что Ванино сердце ей не принадлежит, и о том, владеть им она не сможет, потому, как давным-давно оно другой отдано… Как знать… А только промолчали все. И те, кто знал, и те, кто догадывался.
На свадьбе Любаши и Ивана они кричали: «Горько!», с жадностью впиваясь взглядами в розовеющее от смущения личико невесты.
А ближе к ночи, когда пришла пора провожать гостей, Любу кто-то отвлек на минутку. Вернувшись к столу, она не нашла ни жениха, ни его родителей. И в доме ее, где Люба с Иваном собирались жить вместе, тоже никого не было.
Поначалу она даже не поняла, что случилось. Ждала, то и дело выскакивая к калитке, чтобы посмотреть, не идет ли милый домой. И только ближе к утру поняла, что пришла в ее дом беда вместо любимого…
Она дошагала тогда через весь поселок, будя собак, до дома родителей Ивана, распахнула дверь в горницу, где до свадьбы спал ее суженый, и своими глазами увидела то, о чем никто и не подумал ее предупредить…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >