— За что ты так со мной, Ванечка… – прошептала Люба, глядя, как спит в обнимку с другой ее, теперь уже, муж. – За что?!
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Не было ответа. Те, кто разорвал ее сердце на крошечные клочки, походя и не думая о том, что Любе может быть больно, даже не шелохнулись.
Сладок сон на заре…
Как не сорвалась она тогда, стоя на крутом берегу быстрой говорливой речки? Как не отдала жизнь свою в обмен на покой, которого так просило ее сердце?
Она и сама не знала.
Наревелась, откричала, грозя кулачком неведомо кому, и побрела домой, понимая, что покоя-то ей теперь и не видать…
Не ошиблась Любаша. Пришлось ей гордо голову поднять и не смотреть больше по сторонам, чтобы не ловить на себе насмешливые взгляды односельчан. И впрямь каменным стало ее сердце. В серым, безжизненным камешком замерло в груди, не давая дышать в полную силу.
Не успела Люба огоревать свою несостоявшуюся семейную жизнь, как грянула война-разлучница.
Даже минуты не думала Любаша. Ушла на фронт. Не в силах она была оставаться там, где все в нее пальцем тыкали. Кто-то жалел, а кто-то злорадствовал.
— Не в свои сани села, Любушка! Вот и получила!
Прощаться ни с кем Люба не стала. Решила, что незачем. Если управит судьба, то выстоит родительский дом и она вернется в него совсем другой. Да и люди, глядишь, подобреют. Так, зачем уносить на сердце печаль и злобу туда, где неизвестно, что ждет?
А ждала Любу старуха с косой.
Страшная, темная, будто ночь беззвездная, ходила эта старуха за Любашей по полям сражений, и шептала в ухо:
— Отдай! Не твое это! Мое право!
— Прочь пойди! – сцепив зубы, цедила ей в ответ Любаша. – Нет у тебя никаких прав! Не отдам! Ты против жизни никто и звать тебя никак! Хочешь, меня возьми!
— Не время…
— Ну и не приставай тогда! Ступай отсюда! Моя власть и мое право сейчас! Поняла?! То-то!
Удивлялись в госпитале:
— У нашей Любаши рука легкая и спина железная! А сердце – кремень! Никто больше нее раненных не спас. Как у тебя это выходит, Люба?
— А я откуда знаю?! – отмахивалась Любаша. – Главное, что результат есть! А остальное – неважно.
Дважды старуха страшная Любу за локоток держала. Дважды отпускала, не в силах спорить с тем, что было предначертано на роду этой девушке.
— Врешь! Не возьмешь! – смеялась в лицо старухе Любаша, и вновь возвращалась на фронт после госпиталя, едва восстановившись после очередного ранения.
Один из осколков, задевших ее, так и остался где-то у сердца навсегда, напоминая Любе о том, что жизнь, как ни крути, коротка, и ценить ее надо больше, чем свою обиду.
Победу Люба встретила на Эльбе.
— Немножко не дошли мы до Берлина, а, Любушка?! – обнимали ее товарки. – Ну и ладно! Домой бы поскорее! Ждут ведь!
Молчала в ответ Любаша. Не знала она, как сказать подругам о том, что дома ее никто не ждет.
В родной поселок она вернулась, но не сразу. Сначала попыталась было устроиться в городе. Работала в больнице, снимала комнатку у приветливой старушки, живущей на окраине.
Да только… Снился по ночам Любе родительский дом. Ходила она по комнатам, прислушиваясь к тому, как скрипят под ногами рассохшиеся половицы, не застеленные мамиными половичками, смотрела, как бьется в давно не мытое стекло на кухонном окне сонная и злая осенняя муха, и закрывала почему-то открытые нараспашку двери…
— Пора мне, — проснувшись как-то утром, сказала хозяйке Любаша. – Домой пора…
— Ступай с Богом, детонька! – перекрестила ее старушка, не обращая внимания на горькую усмешку Любы. – Он тебе и сил даст, и поможет, ежели попросишь. Ты, главное, попроси!
— Это вряд ли! – усмехнулась в ответ Люба, еще не зная о том, как часто будет вспоминать потом слова этой доброй женщины.
Дом встретил Любу именно так, как она видела во сне – распахнутыми настежь дверьми, грязными, замызганными окнами и пылью, густо устилавшей все, что было доступно глазу.
— Эти… тут квартировали, когда через поселок шли, — сплюнула соседка, увидев Любу, стоявшую в своем дворе и разглядывающую дом. – Ты вернулась, что ли? Или так? Поглядеть на родной дом приехала?
— Вернулась! – уже твердо заявила Люба и шагнула было к крыльцу, но услышала за спиной странное.
— Погоди! Я помогу тебе дом в порядок привести. Ты только посиди на крылечке немножко. Я ребят накормлю, и приду.
— Ладно…
Люба удивленно посмотрела вслед соседке, но послушалась.
А через час в ее доме было уже не протолкнуться. Женщины приходили, обнимали ее, и принимались за работу, спеша успеть до вечера навести порядок. И на закат дом глянул уже отмытыми оконцами, одетыми в белые, еще влажные после стирки, занавески.
Накрыли во дворе стол, выпили, не чокаясь, за тех, кто не вернулся, а потом за новую жизнь, и Люба поняла, что все правильно сделала.
А уж когда ей соседка шепнула, что Ваня сгинул где-то там, в огне полыхающей злобы человеческой, пытаясь остановить то страшное, что она несла, и вовсе заплакала, жалея того, кого и обнять-то толком не успела ни разу.
— А жену его там, на опушке леса, положили вместе с партизанами, каких поймать смогли… Она хлеб пекла, и в лес им отправляла… Как ни сторожилась, а кто-то, видать, сдал…
— Дети были у них? – так же, шепотом, спросила Люба, боясь, что кто-то услышит.
— Двое… Двойню Марийка родила. Хорошие такие мальчишечки, крепенькие. Все в отца! Соседи укрыли их, когда за Марийкой пришли. Не выдали извергам…
— И где мальчики сейчас?
— У тетки. Только… — соседка помолчала, внимательно глядя на Любашу, но все-таки решилась. – Беда там, Люба. Ох, и беда!
— Это какая же?
— Не любит она мальчишек. Докука они ей. Своих-то трое, а тут еще и этих корми. Держит их в доме, потому, как боится того, что люди о ней скажут, если сдаст детей в детдом, а сама… Хуже мачехи она им…
— А больше родни нет?
— Да откуда ж взяться?! Родители Вани в первый же год войны Богу души поотдавали, как узнали, что сына больше нет, а со стороны Марийки, кроме тетки, никого и не было.
— Ясно… — Люба боялась, что соседка продолжит развивать тему, но та, видимо, решила, что и так сказано достаточно.
Разошлись соседи, запел где-то сверчок, зазывая ночь на постой, а Люба вышла на крыльцо, накинув на плечи мамин платок, села на ступеньки, и крепко задумалась.
Просидела она так до самого утра. Перебирала жизнь свою, словно бусинки на нитке в любимых маминых бусах, пропавших из дому невесть куда.
Вот она молоденькой девчонкой хохочет, сгребая сено и радуясь жаркому солнышку… Вот, примеряет свадебное платье… Белое, простенькое, оно казалось Любаше таким красивым, что невольно расправляла она плечи и лебедем плыла по горнице, надевая его… Вот стонет вокруг земля и кричит кто-то тоненько и страшно: «Мама…»… И нельзя отказать, хотя у самой душа в пятках и хочется только одного – спрятаться, укрыться от этого зла и не видеть того, что творится… А вот целует ее руки красавец-лейтенант, которого вытащила она с поля боя, подарив вторую жизнь, и просит: «Адрес! Умоляю, адрес! Я найду тебя!» Не поверила ему Люба и адреса не дала. А потом и жалеть о том перестала, когда узнала, что та зимняя переправа через реку, которая стоила жизни многим подругам, лишила ее возможности стать матерью…
Окаменело тогда сердце Любы окончательно. Думала она, что никогда уже не забьется оно, как прежде. Так и останется каменным, неспособным чувствовать жалость или страх.
Вот почему не понимала она, чем так зацепили ее слова соседки о том, как тяжело приходится сыновьям того, о ком Любаша себе даже вспоминать запретила…
Не счесть того, о чем думала Люба, не чувствуя ни слез, текущих по щекам, ни холодка весеннего раннего утра. А когда пришел рассвет, тряхнула головой, разметав по плечам отросшие кудри, и кивнула сама себе:
— Да. Так будет правильно.
В дом, который ей указала соседка, молча кивнув в ответ на странную просьбу, Люба пришла рано утром.
— Ты кто? – смешной босоногий мальчишка уставился на нее и одернул братца, который шагнул было навстречу Любе.
— А ты как думаешь? – Люба, нарядная, в гимнастерке со всеми наградами, присела на корточки.
— Мамка?! – мальчишка потянулся было к ней, но окрик тетки остановил его.
— Да какая она тебе…
— А, ну! Тихо! – вполголоса скомандовала Люба, призывая к порядку, и ее послушалась даже та, что готова была закатить скандал. – Мамка я твоя, Сашок! Все ты правильно понял. Вернулась я. Домой-то пойдем, аль нет?
— А где ты была? Почему мы с теткой жили? – Сашок недоверчиво попятился от незнакомки.
— На войне была, сынок.
— А расскажешь? – Сашок переглянулся с братом и сделал крошечный шажок навстречу Любе.
— Нет! – отрезала Люба. – Не хочу об этом.
— А о чем хочешь? – снова нахмурился Сашок.
— О тебе. О Сереже. О жизни, сыночек. Я так ее ждала!
— Ладно! – Сашок возьмет брата за руку, все-таки шагнет навстречу той, что станет ему матерью, и доверчиво вложит ладошку в руку Любы. – Пойдем!
***
Заходящее солнце погладит задремавшую Любовь Ивановну по щеке, а в комнату заглянет ее внучка, готовившая праздничный стол.
— Бабуленька! – тихо позовет она. – Там наши приехали! Пора…
Любаша откроет такие же синие, как и в молодости глаза, улыбнется, и проведет рукой по волосам:
— Как я выгляжу?
— Лучше всех! – рассмеется внучка. – Ты у нас красавица!
— А раз так, то беги! Зови всех! Пора!
Автор: Людмила Лаврова